Чтение онлайн

— Николай Алексеевич, — спрашивает практикантка Люба о том, что на данном жизненном этапе, надо полагать, волнует ее больше других проблем. — А вы когда-нибудь ругались с Марией Семеновной?

В глазах старика мелькает улыбка, он взглядывает на нашу студентку повнимательней, кивает головой:

— В хозяйсве-то цово не бываит, выйдешь, дак узнаишь. Когда ить поругаемся… — и продолжает, вздохнув: — Так старуху насмотревся нынче после обеда, спать лег… Видно, опять дожидается. В воскресенье ходил проведовать, дак нет…

Рубаха у Николая Алексеевича белесовато-серого цвета — точно как бревна старой избы, на завалинке которой он сидит. Ноги в коричневых тапках вытянул, на коленях застиранных темно-синих портов заплаты, еще более вытертые, чем сами порты. Загорелая бордово-коричневая рука, заклеенная по порезу изоляцией, сложена в слабый кулак, уперта в край скамьи и дрожит-дрожит мелко и неудержно. Голова у старика тоже дрожит, но когда он начинает говорить, трясение прекращается.

Я все вспоминала, на кого же он так неотличимо похож — сегодня, наконец, осенило: на известный портрет Хемингуэя. Борода короткой грязно-белой щетиной тянется от ушей к подбородку, растет на шее; тяжелый большой череп зарос коротким серым с чернью волосом, просвечивает загорелая кожа. Седые с желтизной усы, бугристый коричневый нос, над переносьем — излом толстой кожи, сведший кустистые седые брови… Я несколько раз фотографирую старика для себя, на память. Он слабо машет рукой:

— Пожалом на огород поставить! Плешатый стау, кудрявый ить быу…

Потянул подол рубахи на колени, положил между ними лодочкой загорелые ладони, большой палец, отставленный кверху, дрожит…

— По радио передают, — вдруг вспоминает он, наверное чтобы развлечь как-то нас, — земля качаицца… — И объясняет: — Зайди на такое место-то, болотина, она качаицца. Воздуху там скопление получилось, она и качаицца…

Мудрый наш дедушка, внимательно следящий за событиями, совершающимися в мире, и не подозревает, что точно так же «волнением воды в земных недрах» пытался объяснить землетрясения греческий философ Фалес.

— Хватает ли вам пенсии? — спрашиваю я, сдавливая поднявшееся вдруг чувство острой жалости и уважения к старику.

Николай Алексеевич усмехается глазами:

— Рот-от цего небожит? Все божит (надо полагать — приемлет). Душа цего небожит? Ножика небожит одного… Раньше-то бутылки етой нам одной быуо до слез. А ноне дяденьки вон две опростали безо слез. Раньше-то хлебная быуа. Ноне-то градусы есь, а тоуку-то… Ярманки раньше-то были, цего хошь купишь, только отца с матерью не купишь… Ездили в Устюг на ярманку двадцать пять километров: туда бечевой ходили, обратно с покупками ехали, с песнями…

Мы примолкаем, не мешаем старику вспоминать время, где он молодой, красивый, сильный, голосистый — и Мареюшка тоже, Анна Михайловна говорит, пела хорошо…

— Несоветный народ стау. Раньше, где в котором месте пристой больше, там и соберуцца, разговаривают. А ноне около магазина соберуцца. Сейцас, как привезли в магазин, так и праздник. А раньше праздники были. Нонече — што. С полуцки до полуцки надеецца сейцас… У него ето от есь, — вдруг собрал в запашку, по-хулигански, рубаху на груди. — И все. Он не заботится: там жена, дети — только набить, да налить. Пока деньги видит, дак и пьет… — Взглянув на Веру Федоровну, сорвавшую лист лопуха и спрашивающую местное его название: — Ето растение? Шишобар называцца. Бывауо, Мареюшка нарвет лисков, тесто положит — и в пецку садит с лиском прямо. Лисок-от к поду не пристанет. Придет с поля, дак состряпает вецером. Колобы такие состряпает… — Покивал трясущейся головой: — Так насмотреуся ее сегодни, видно, уж она меня зовет к себе… Гостенку-то вот только дождаться, дочку. Прошлом годе на курорт ездили, не быуо…

От Анны Михайловны мы знаем, что старик нежно любит младшую дочь, вышедшую замуж в Куйбышев. Красивую, очень похожую на отца.

— А вы бы зимой сами к ним поехали погостили, — предлагаю я, зная, что два года назад после смерти жены Николай Алексеевич уезжал к дочери, а потом, соскучившись по родным местам, вернулся.

— Куда я, слепой, поеду!.. — сердито хмурится Николай Алексеевич. — Машина подомнет. Там схоронят, от старухи там останусь: она здесь, а я там. Рядом надо — место огорожено…

Практикантка наша смотрит влюбленно на старика, думает, наверное, несформулированно: «И у меня будет так же: они любили друг друга без ума, прожили жизнь счастливо и умерли в один день…» «Так не бывает…» — грустно думаю я с высоты своих лет, Верочка думает приблизительно то же. Хотя вот он, сидит перед нами, во плоти и крови, картинно-красивый старик: «Не ндравилась, так не ходиу бы на кладбишшо на недили по два раза…»

Ах, как жаль, какая неисправимая беда, что убили его сыновей на фронте! Какую прекрасную ветку от древа человеческого отломили, сгубили зря, бессмысленно…

Известно, что сумма грубого труда, спускаемого господом богом на землю, сокращается весьма незначительно, количество же людей, желающих этим грубым трудом заниматься, за последние двадцать лет сильно уменьшилось, и наша промышленность уже почувствовала это.

Ленинградский металлический завод — фирма с мировым именем. Здесь выпускаются турбины для Братской ГЭС, турбина для Красноярской ГЭС (крупнейшая в мире), турбины для Асуана и Югославии, для Германии и Индии; крупнейшая в мире газовая турбина, мощностью сто тысяч киловатт, для Краснодарской станции сделана на этом заводе; к столетию со дня рождения Ленина здесь выпущена крупнейшая в Европе и одна из самых крупных в мире паровая турбина, мощностью восемьсот тысяч киловатт в одновальном исполнении. Завод постоянно перевыполняет план, работники завода заслуженно получают премии, внешне дела обстоят очень хорошо. Однако предприятие живет трудно, причин много, одна из них, немаловажная, — нехватка рабочих, особенно рабочих низких квалификаций. Не хватает уборщиков стружки и стропальщиков, крановщиц и карщиков — стало не хватать давно, а теперь уже сделалось тормозом для производства, потому об этом говорят постоянно на всех совещаниях, руководство завода делает возможное и невозможное, однако проблема с повестки дня не сходит.

Не хватает и станочников. Уникальное оборудование в ведущих цехах, должное для обеспечения плана работать в три смены, работает в две, по двенадцать часов…

В отделе кадров завода я однажды застала такую сцену: молодой сравнительно парень, проработавший токарем на заводе десять лет, пришел увольняться «по собственному желанию». Заместитель начальника отдела кадров выпытывала причины такого решения, предлагала подыскать что-то еще. Парень капризно отвечал, что переходит на завод, который рядом с его домом, и платить там будут побольше. «На десятку?» — «Да нет, на две…» — «Да ты же стаж теряешь, то же на то же и выйдет!» — «Там работа поинтересней». Аргумент неотразимый, хотя, конечно, и тут, на заводе, где много новых, уникальных станков, парень смог бы отыскать себе работу по вкусу. Однако уволился… Почему?