Как говорил старик Ольшанский...
Шрифт:
— Не бывал, нет… Мне вечно не было на кого оставить мою лошадь.
— Жаль… Одесса это в самом деле «чего-то особенное». Можете мне поверить. Я там был совсем-совсем недавно.
— Ездили на совещание управдомов или по обмену опытом? — съязвил Юрка Цыпа.
— Между прочим, я освобождал Одессу, сопляк.
— От кого? — завелся Юрка Цыпа.
— Дурень ты… Что тебе еще сказать? Лучше спроси у своего батьки, где он потерял ногу. И не шути со мной, а то я контуженный…
— Ну, тихо, тихо уже! Что вы завелись? — успокаивал Миша Мирсаков. — Молодежь, пусть будет тихо! Извините, товарищ Холоденко, но вы хотели что-то сказать за Одессу. Вас перебили, не берите этого в голову.
— Пусть он лучше уйдет, — раздраженно сказал Холоденко.
— Цыпа, пойди постучи в домино, — сквозь зубы предложил Васька Соболь.
— А чего он…
Васька не дал закончить Цыпе фразу и занес над его головой руку, но прежде, чем она опустилась, Цыпа уже исчез.
— Ну-ну, товарищ Холоденко, так что? — спросил Миша Мирсаков. — Ради Бога, не отвлекайтеся…
— Минуточку, я сейчас вернусь, — сказал Холоденко.
И он скоро вернулся с книжкой в руках, молча раскрыл ее и ткнул указательным пальцем в фиолетовую надпись.
— Что там? — спросил Мирсаков. — Я без очков. Вилик, прочти, что там написано.
Вилька взял книгу и громко прочитал: «Участнику боев за Одессу тов. Холоденко А. И. с пожеланиями здоровья и успехов в личной жизни от афтора»… От «афтора», — повторил, хихикнув Вилька. — Он что, немец?
— Кто немец? — спросил Холоденко.
— Ну этот, который книжку написал.
— Почему он должен быть немцем? Он одессит. А в чем дело?
— Да нет, все нормально. Хорошие слова он вам написал, — успокоил управдома Вилька.
Книжка пошла по рукам.
— Ну, есть еще вопросы? — спросил Холоденко.
— О чем вы говорите, какие могут быть вопросы? Все и так ясно… Другого бы и не назначили на вашу собачью должность, — хитровато заявил старик Ольшанский, почесывая свой затылок.
— А, ну вас всех в баню! — почему-то обиделся Холоденко. — Хай она горит, та Одесса! Что вы прицепились? Вам что, в Киеве плохо? Голубь, это ты кашу заварил со своими майсами?!
— А я тут причем? Тоже нашли козла отпущения…
— Одни воевали, а другие в это время байстрюков стругали с закрытыми глазами, — пробубнил Холоденко, и при этом как-то нехорошо посмотрел в сторону Сундуковского.
— Что?.. Да я тебе!.. Я вам!.. — вскипел Сундуковский…
— Миша, Миша! Люди! — послышался крик Мани Мирсаковой.
Она выскочила на порог с перепуганным лицом.
— Что случилось, Маня? — взволнованно спросил Миша.
— Ой, ой, Миша!.. Сталин умер… Сейчас по радио передают…
«Жить в Киеве — уже само по себе есть награда», — любил повторять Ольшанский.
«Амэвин — явин» (понимающий — поймет), — говорил Ольшанский.
Старик Ольшанский… Во время разговора с его лица не сходит улыбка, добро насмешливая и чуть-чуть грустная. Один глаз закрыт, а второй полу-улыбается. Нижняя губа, в табаке и крошках, нависла над подбородком. Он подходит к вам, берет вас за пуговицу и, шморгая носом, доверительно сообщает:
— Все мы помрем… Человек подобен столяру: столяр живет и умирает, и человек — тоже… Вы можете мне не верить. Но так сказал реб Шолом, а он знал, что говорит…
Умер Сталин… Когда Вилька открыл дверь школы, в вестибюле у огромного белого гипсового бюста вождя стояли навытяжку с покрасневшими от слез глазами Галка и Зинка с траурными нарукавными повязками. Вилька поздоровался. Но они, казалось, окаменели.
Как-то не укладывалось в голове… Как это он мог умереть? Он — великий вождь всех народов.
Недавно, в декабре, в день Конституции, Вилька сочинил для школьной газеты стихотворение… «День Конституции! Великий Сталин создал этот день…»
В школе стояла непривычная тишина. Всех буквально придавило горе… В классе над доской со стены как всегда смотрел на нас Сталин…
Кажется еще совсем недавно (Вилька тогда был в третьем или четвертом классе) он стоял на большой сцене клуба имени Фрунзе, а за его спиной в два ряда высился школьный хор из старшеклассников, и Вилька звонким голосом солировал:
На просторах Родины чудесной,Закаляясь в битвах и труде,Мы сложили радостную песнюО великом друге и вожде.Сталин — наша слава боевая,Сталин — наша юность и полет.С песнями, борясь и побеждая,Наш народ за Сталиным идет…Э, иди тогда знай… Все воспевали отца народов: от последнего акына до первого инженера человеческих душ…
Утро.
Старик Ольшанский ведет за руку внука Сему. Они переходят трамвайную линию, идут на другую сторону Большой Васильковской, проходят мимо базара, мимо церкви и, не доходя до пожарной части, заворачивают в переулок, где находится Семин садик. Рядом с детским садом идет стройка, откуда доносятся голоса рабочих…
— Деда, я сам дорогу знаю, я сам тебя в садик поведу, — кричит Сема, вырывая руку. Он бежит впереди и указывает деду дорогу. Он уже вторую неделю ходит в садик с бабушкой, а вот сегодня, впервые, с дедушкой.
— Вот наши ворота, вот наша площадка, вот наш песочник, вот…
Он задрал голову в сторону строительного крана и вдруг, страшно выпучив глаза, истошно закричал: «Любка, твою мать, майнай!..»
Вечер.
— …Ну, Сема, тебе хорошо в садике?
— Хорошо, баба.
— Кормят хорошо?
— Да, баба.
— Книжечки вам сегодня читали?
— Ага, про дедушку Оленя читали, в которого тетя Каплан стреляла…
— Деда, расскажи, как работает паровоз.
— Пар хапен за поршень, поршень хапен за колеса, колеса хапен за рельсы… Хапен-драпен паровоз! Чух-чух-чух… А в это время радио говорит: «Увага! Товарищи железники-дорожники и те, что едут! Поезд номер семьдесят восемь ходом «Киев — Бердичев» перепыхивает с пятого путя на шестой. Хапен ды вещее и гей на пер-р-р-он!»