Чтение онлайн

— Хапен-драпен, — повторяет Сема и заливисто смеется.

— А как из Бори сделать Степу ты знаешь?

— Не-а.

— Ну, тогда я тебе расскажу. Боря — это Брухес, брухес — это тухес, тухес — это жопа, жопа — это Степа.

Дед с внуком хохочут.

— Ой, ой, старый набожный еврей, чему ты учишь ребенка? И тебе не стыдно? — как бы сердится баба, а саму смех разбирает.

— Баба, ты представляешь, какую гадость мы кушаем? Нам сегодня воспитательница про мед рассказывала. Так, оказывается, они его это… отрыгивают

— Кто отрыгивает?

— Пчелы… Деда, представляешь, если бы лягушки захлебнулись?..

— Ай, хулиган! Ай, умница! — пролепетал старик Ольшанский с невыразимой нежностью.

— Видишь, на руках еще следы остались от веревок? Это нас фашисты связывали, — рассказывал Толик Юрченко, который уже второй месяц снимался в новом фильме…

Принеся в актерский отдел киностудии свои «анфас» и «профиль» соответствующего размера и заполнив личную карточку, Вилька стал ждать вызова на съемки.

Перед фильмом в киножурналах «Новости дня» всегда показывали крупные заводы, громадные помещения цехов, по которым двигались поезда, с экрана вечно лился горячий металл, сверкали искры электросварок… Когда Вилька впервые попал на киностудию и зашел в первый павильон, то он ему показался огромным цехом. Он даже подумал, что это декорация такого цеха. Ого, самый большой в Европе!

Вскоре, наделав страшного переполоха во дворе, пришла открытка-вызов. Вилька несся на киностудию как угорелый. Ему казалось, что городской транспорт сегодня движется как никогда медленно, что все кто ехал по направлению к «Большевику», тоже являются кандидатами на роли в фильме, который в открытке был назван скромно — «Петля».

… В этом фильме Вилька изображал, как и остальные девятьсот человек, зрителей во время циркового представления… Ну, да ладно… Не в «ентим дело», как говорила тетя Маня. Он увидел, как снимают кино! Впечатлений была масса. А разговоров, а информации, а сплетен всяких…

Он долго не мог уснуть… В голове какая-то мешанина. Постепенно все это стало оформляться в странную последовательность…

Помните, как у Андерсена:

«Была полночь; в окна светил месяц, предлагая всем даровое освещение. Участвовать в игре были приглашены все, даже детская коляска, хотя она из-за своей громоздкости принадлежала к низшему классу игрушек.

— Всяк хорош по-своему! — говорила она. — Не всем же быть благородными, надо кому-нибудь и дело делать, как говорится!..»

Итак, была полночь. Где-то под самой крышей киносъемочного павильона тускло светили лампочки. Еще недавно здесь шли съемки и горела тысяча солнц. А сейчас перетруженные за день осветительные приборы остывали, чуть потрескивая и охая во сне. Солидный диван, снявшийся уже в доброй дюжине местных фильмов, расправляя ржавые пружины, начал беседу со своими друзьями по декорации.

— Помню, когда-то в журнале «Крокодил» было написано, что некоторые художники позволяют себе оформлять книжную продукцию, не вникая в содержание и смысл художественного произведения. Ну, и там, помню, для примера, были показаны несколько суперобложек. «Спартак» итальянца Джованьоли, скажем… Так, значит, на обложке мы видим нашу футбольную команду «Спартак». А, скажем, «На дне» Горького, — так там, понятное дело, — рыбки всякие в водорослях плавают… Маразм какой-то…

— Это как у нас рекламные афиши на кинофильмы рисуют, — вставила надтреснутая плевательница.

— Да-да… Этот «Рекламфильм» еще и фамилии актеров искажает. Они молодого абхазского актера Заура Кове переиначили на З. Коваль, — заметил с легким кавказским акцентом старинный кинжал, висящий на ветхом персидском ковре.

— Да, — продолжал диван, — так к чему это я?.. Друг у меня есть давнишний, вместе во многих картинах снимались… Третьего дня сюда заходил «на людях показаться». Тогда еще большой концерт был. Так он там номера объявлял. Артистов приехало видимо-невидимо. Друг дружку и в лицо не знают. Ну, значит, спрашиваю я его: «Что, — спрашиваю, — у вас в концерте артист Емельянов делает?»

— Фамилия, — говорит, — знакомая. Это, — спрашивает, — какой же Емельянов?

— Да, — говорю, — который Макаренко в очках, в колонии с детишками-босяками…

— Не знаю, — говорит, — я во втором отделении не… это, не конферирую. Там другой программу ведет, пацан какой-то…

— Как же, — говорю, — так? Вы же, — говорю, — в одном концерте, в одном коллективе, так сказать…

— А что тут удивительного? — вмешался в разговор подсвечник. — Я знал многих артистов, которые в опере пели, а о чем опера-то и не знали… Вот свою партию знали, и выходить когда знали, и уходить… И все тут… Вот Федор Иванович Шаляпин так тот все оперы наизусть знал и любую партию, даже женскую, спеть мог.

— А у нас один певец был, так он за всю свою жизнь ни разу в своем родном театре на сцене не стоял. Он все время «Арию певца за сценой» исполнял, — вставила плевательница.

— А у нас один мим снимался. Мим — это который все без слов показывает. А у нас его рот никогда не закрывался. Как начнет говорить, как начнет… Все анекдоты рассказывал… Вся съемочная группа за животы держится. Снимать некогда было, от плана отстали…

— А у нас артист сымается, — вдруг раздалось из соседней декорации, — так у него, значит, так… Он, значит, утром в Москве, в поезде просынается и бегом бегит в театр, где он числится, на репетицию, потом на Шаболовку, в телевизор, потом — на радио, а вечером — снова в свой театр на спектакль, где он в последнем действии захвачен. Из театру, значит, — у такси, и на вокзал мчится. Утром уже в Киеве в поезде просынается. Его на вокзале ассистент с администратором встречают и до машины дойти помогают. Он первым делом на студии в медпункт направляется. Порошков наглотается, укол всобачит, костюм взденет, на гриме с закрытыми очами посидит, — и лишь тогда на съемочную площадку, как на эшафот, идет. Только съемка начинается, а он, бедный, пыжится — пыжится, а тексту не знает. У него в голове сумбур полный. Из всех слов, что за эти дни проговорил, все никак сейчас нужных выбрать не может… Я ему говорю… Вот ты, — говорю, — все время в поездах проводишь, тебя уже все проводники СССР знают… Ну, а спишь-то как? Высыпаешься? А он говорит: «Если у меня задолженность большая по сну, то тогда сплю хорошо…»

Наступила пауза. Диван зевнул.

— Ладно, братцы, будет на сегодня. Спать-отдыхать надо. Завтра опять переснимать нас будут. Говорят из Шостки новую партию пленки завезли. Дай-то Бог не бракованную…

Накрапывал дождик. Зунда Косой закрыл косяк за последним голубем, вышедшим из будки. Породистые птицы, нахохлившись, следили за Зундой, который проводил уборку их жилища.

К будке подошел дворник Курица и, увидев на приставленной лестнице Зунду, сказал: