Канун
Шрифт:
Дома же — совсем невозможно.
Дышать нечем.
Жена последний месяц ходит.
Скоро плач детский, пеленки, молоко — шаги предпоследние на Васькином, на боецком пути.
Да и боецкий ли путь?
На четвертый день своего вечернего блуждания по улицам встретил Нютку-Немку.
Спустилась. В барахле. Нос сизый. Голос — петлей ржавой.
Опытным глазом сразу «свешал».
— Проститутка последней марки — факт!
«Эх! Этого еще недоставало! Зачем встретилась? Старые раны бередит эта еще… Стерва, не могла соблюсти себя. Жили бы и сейчас честь честью…» — думает Пловец, губы кусая, быстро по улицам идя, паруся клешем семидесятидвухсантиметровым. Сплевывает направо и налево пену-слюну, как загнанный в беге конь.
И торопится, точно по делу.
А народу на осенних вечерних улицах много. Толпами густыми, парами больше, не торопясь, как в танце каком-то проплывают, в вальсе волнующем и красивом.
Вальс! Вспоминается «Молдаванский вальс».
Он — этот вальс — похоронная, отходная давнишнего атамана Вальки-Баяниста, песня-молитва, он — вальс этот — жизнь его, Вальки, путь боецкий, — Ваську толкнул из городулинской «нарочной» партии в «заправдышную», покровскую.
Зачем он, Пловец, не погиб такой же славной смертью, как Валька или Самсончик?
До конца не прошел заветного пути зачем?
Те оба, Баянист и Самсончик, бойцами и умерли, путь свой прошли весь, от первого до последнего шага.
До ночи бродит по улицам шумным, блещущим окнами домов и ослепительными подъездами электролото и ресторанов.
Из них, из шумных этих улиц, сворачивает в глухие темные, задумавшиеся, остановившие бег свой улицы, ожидающие точно чего-то.
Остановившиеся улицы, они — невыносимы. На них бодрость теряют ноги, неуверенно звучат шаги.
Жутки остановившиеся в беге своем, пустынные, без трамваев, людей и лошадей улицы.
Словно конечного пути, конца пути словно заворот.
Уходит из них Васька.
Их — тихих, безголосых, безглазых — как тлению подвергшихся мертвецов, не любит Васька.
Нет! Любит! Нельзя не любить улиц. Но любит тягостно, тоскливо, как мертвецов близких.
Мертвые улицы!
Опять — на проспект, блещущеглазый, с трамвайными, автомобильными восторженно-гулкими напеваниями, с трамвайными мигающими, как обещающие глаза женщин, огнями, на проспект широкий, открытый — иди все! — всех пропустит сквозь строй плечом к плечу стоящих гигантов — каменных солдат.
На проспекте всегда жизнь, лишь замедляется к ночи стремительный бег его.
У светлого угла, схватившись в крепких порывистых хватках, кричат звонко и смело, словно днем в саду каком, мальчишки-папиросники.
Падают на панель, не ушибаясь, не раздирая грубой кожи босых ног, будто не камень земля, а мурава шелковая.
Вот они, будущие бойцы, завоеватели мира!
Расцепились, воинственно смотрят друг на друга, готовы снова в бой.
Остановился Васька, улыбнулся приветливо, но согнал улыбку и грубовато-приятельски:
— А ну-ка, плашкетня, кто кого? Полста лимонов тому, кто накепает.
Подбежали оба, дышат горячо, горящими глазами — в тянущие из бумажника пальцы кредитку.
— Даешь! — оба пропели.
И быстро:
— Не обманешь, товарищ?
— Зачем? Вот — кладу.
Положил на ступеньку подъезда деньги.
Встали друг против друга.
Один — татарчонок, судя по говору и широкоскулому смуглому лицу, крутогрудый и мясистый — предлагает бороться:
— Пу-французску давай.
Другой — стройный и, видимо, ловкий, но менее сильный, — не соглашается. Васька поддерживает его:
— Чего бороться? Стыкнитесь. Самое разлюбезное дело.
Сошлись. Дерутся долго, с переменным счастьем. Васька стоит, расставив ноги в колоколах клеша, откинув полы пиджака, кусает губы, как в детстве — ворот рубахи. Чешутся руки, направить хочется неправильные удары, усилить недостаточно сильные.
Ловкий, тонконогий хлещется хорошо, но татарчонок значительно сильнее.
Когда, забывая правило, схватываются руками, сила на его стороне. Сгибает тонкого противника, как ветер вербу.
Тогда Васька кричит недовольно:
— Не хватайсь! Вы! Маралы! На кулак — так на кулак! Ты, мордастый, не лапай.
Вспоминает, глядя на толстого татарчонка, городулинского Афоньку и добавляет:
— Говядина!
Наконец, решает кулачный спор:
— Ну, будет. Оба прилично хлещетесь, плашкеты. Полста прибавлю. Разделите поровну… Шикарно хлещетесь! Только ты, Ахметка, все руками лапаешь. В стычке так нельзя — это не борьба.
— Я на борьбу его ломаю, два счета ломаю, — говорит татарчонок, — во!
Он хватает тонкого в охапку:
— Во! Скольки фунт пойдет?
— Брось! — говорит Васька. — Получайте деньги.
— Говядина! — еще раз говорит…
Куда идти? На Лиговку, где, возможно, Немка опять?
Посмотреть на нее, рану разбередить?
Гулко звучат, звонко по тротуару ночному шаги. Кажется, говорят они, шаги.
Четкие, упорные.
Парусит, по ногам хлещет семидесятидвухсантиметровый клеш.
Как у Самсончика, вспоминается, — тогда, в бою…
Самсончик!
Черный весь, металлический, твердо-черный, на питерской пригородной земле. Лежащий, но как памятник — величавый, плоско лежащий, даже особенно плоско, как лежат мертвецы, но в то же время вознесенный монументом.
А вот и здесь памятник.
За оградою ночного сада Екатерины-императрицы памятник.
У подножья — любовники.
— Курва, — плюется Васька и, пройдя несколько шагов, сталкивается с женщиной.
Раскрашенное лицо. Глаза выжидающие из-под низко сидящей шляпы.