Канун
Шрифт:
— Ну, Коноплев, вали голубок, э-эх! — подмигивал Баран. — Покажи им свою храбрость! Слышь, как требуют?
— Ну их к черту! — рассердился Евся. — Они всю ночь будут требовать, а я пляши? Какие симпатичные! Им все равно пиво-то лакать, а у меня ноги не казенные.
С первых дней близко сойдясь со многими посетителями, он также быстро стал избегать общения с ними.
— Ты, кажется, своей судьбой недоволен? Смотри, сколько заимел поклонников и поклонниц, чего тебе еще надо? — иронизировал Суворов.
Евся угрюмо отвечал:
— Ну их! Нешто это люди? Барышни все как есть шлюхи подпанельные, глупости разные болтают, а парни: «Пей да пей!» Я в деревню уеду, — неожиданно говорил он. — Надоело! Здесь пляши! Дома дядя в футбол не дает играть. «Ноги, мол, мучаешь». И босиком ходить не велит: «Порежешься, говорит, тогда как плясать-то будешь?»
— Это он правильно, — замечал Суворов.
Евся смотрел на него обиженными глазами:
— Правильно! Сам он, небось, плясал-плясал, а теперь сапожником заделался.
— Твой дядя чудак, — хмурился Суворов. — Он изменил святому искусству.
— Так что же, всю жизнь плясать, что ли? — насмешливо и сердито перебивал Евся. — Этим всегда кормиться не будешь. Ремесло неподходящее.
— А как же в балете? — тоже сердился Суворов. — До седых волос пляшут, и ничего!
Но Евся упорно стоял на своем:
— Это не работа. Надо работу настоящую сыскать.
— Сделайся сапожником, — усмехался Суворов. — С дядей на пару и стучите.
— Я бы с удовольствием, да он не желает.
Евся оглядывал свой костюм плясуна и говорил с искренней досадою:
— Нарядил вот, будто дурака какого, клоуна! Эх, мать честная! В деревне бы кто посмотрел, засмеяли бы до смерти, ей-богу!
В другое время Суворов прочел бы ему целую лекцию об изящном искусстве, рассказал бы о классических плясунах, а также о себе и своем учителе, Косте Черемушкине, но теперь всем этим он делился с человеком, чутко воспринимавшим все нежное и изящное, с человеком, о котором только и думал и о ком писал недавно в белую ночь, душную и безмолвную ночь, какая бывает только на окраине, на берегу Негодяевки.
Правда, написано было всего несколько строк, но сколько было вложено чувства!
Полюбил я девушку чудную, Она тоже влюбилась в меня. У нее глаза нежные, грустные. Будто небо майского дня.Дальше не клеилось. Но и эти четыре строки наполнили сердце Суворова нежной радостью, и он старательно вписал их в заветную тетрадь, озаглавленную «Различные мысли и сочинения Евгения Никаноровича Суворова, составленные в минуту жизни трудную, а также в часы досуга».
В любви Суворова к Зоичке была только одна большая горделивая радость и совершенно отсутствовал элемент страдания.
Вероятно, оттого, что он был уверен в ее любви.
Да и какие могли быть сомнения?
Она завела с ним знакомство, ежедневно проводила с ним свободное время за официантским столиком.
А вечные просьбы сыграть «Муки любви» или «Разбитое сердце»?
Это уже не намек, а полное признание в любви!
А грустные, страдающие глаза? Жалобы на ужасную тоску?
«Слишком много фактических данных, — радостно думал Суворов. — Влюбилась девочка, определенно».
Но он не разобьет ее сердца!
Он уже решил сказать и свое слово, то слово, какого она ждала, страдая и надеясь, боясь и радуясь.
Но нужен подходящий момент и соответствующая обстановка.
Не в ресторане же, за официантским столиком, разбросать цветы любви?
По утрам Суворов особенно тщательно умывался, причесывался, жирно фиксатуарил усы.
По часу не отходил от зеркала.
Из зеркала на него глядело сорокалетнее помятое лицо, мутные пустые глаза с водянистыми мешочками, рябоватый нос.
«Солидное лицо, — думал Суворов. — Вроде как у бывшего полковника».
Прищуривался. Откидывал голову. Слегка выпячивал губы и уже находил, что похож на артиста, на музыканта.
«Благородная внешность», — решал окончательно и шел в кухню, где тетя Паша гремела чайной посудой.
А однажды, за чаем, сказал тете Паше:
— Скоро, Прасковья Петровна, меня собственная хозяюшка станет поить чаем.
— Неужто женишься? — удивилась тетя Паша и даже бросила пить чай.
Сгорая от любопытства, принялась расспрашивать как и что.
— Женюсь, — важно отвечал Суворов. — Красавица, можно сказать, редкая. Зоичка — зовут, Зоя Васильевна. Нежная девица. Девятнадцатый год пошел. Чуткая душа. Влюбилась в меня до потери сознания. Прямо, можно сказать, находится на пути к самоубийству.
«На меня, говорит, такие знаменитости, как вы, и смотреть-то не пожелают».
Потер руки:
— Эх, елочки зеленые! Вот-то обрадуется, бедняжка, когда я произнесу свое решающее слово!
И он залился счастливым смехом.
Дни стояли веселые, солнечные.
Солнечными были и мысли Суворова о женитьбе на Зоичке.
И уже близился момент, когда он должен будет сказать свое решающее слово.
В самом деле, Зоичка уж очень страдала. Это видно было по ее безнадежным глазам, обведенным тенями. Безнадежность слышалась и в голосе.
«Почему она не признается? — думал с досадою Суворов и решал: — Девичий стыд не позволяет, определенно».
Вспоминались слова девушки о том, что знаменитости и разговаривать-то с нею не захотят.