Канун
Шрифт:
Тогда, показывая девушке только что приобретенные карточки, Роман Романыч сказал с восторгом и гордостью:
— Видите — черным по белому: «Горный инженер Роман Романыч Пластунов». Никуда, понимаете ли нет, не денешься. Назвался груздем — полезай в кузов.
После девушка сошлась с рабфаковцем, и хотя Роман Романыч никогда не мог иметь ее своей женой, так как признаться в том, что он парикмахер, было свыше его сил, он все-таки считал себя жертвой измены.
Музыка, говор, шум накатываются волнами.
«Я пьян», — думает Роман Романыч, чувствуя, как тяжелеют веки.
Лицо соседа расплывается, мутнеет. И не понять: мужчина это или женщина?
Роман Романыч громко говорит через стол:
— В нашем деле, в инженерном то есть, главный вопрос, понимаете ли нет, математика. Без нее, как без рук.
«А может, и не математика», — опасливо шевелится мысль.
Снова наклоняется над столом и говорит уже тихо и вкрадчиво:
— Извиняюсь… А как ваше убеждение: что самое важное в инженерном…
Подыскивает слово:
— …в инженерном… искусстве.
Но напротив, за столом, — никого.
Роман Романыч поднимается, идет, задевая за стулья, и поминутно прикладывает пальцы к козырьку.
— Извиняюсь!
Уступая дорогу женщинам, улыбаясь, шепчет:
— Будьте ласковы!
Холодный воздух и уличный шум освежают его.
Он снимает фуражку.
Освобожденные кудри весело рассыпаются вокруг лба.
Ветер ласкает их.
Летом, в дни отдыха, Роман Романыч обыкновенно гулял в скверах или увеселительных садах.
Рестораны же, как дорогое удовольствие, предназначались им для пользования в холодное и ненастное время года.
Не торчать же в сквере в октябре под проливным дождем или зимою в мороз, в метель — на скамеечке, в фуражке!
В летние жаркие дни тянуло за город, на травку, в прохладный лес.
Но вместо того шел в пыльный городской сквер, потому что перед кем же в лесу щеголять инженерской фуражкой и портфелем — перед малиновками какими, что ли, или перед кукушками?
Отправлялся в сад, где нестерпимо пекло солнце и пылили бегающие дети, но где зато было людно.
Выбрав место на скамейке, рядом с какой-нибудь хорошо одетой интеллигентной женщиной, Роман Романыч доставал из портфеля книгу на неизвестном ему языке.
Книгу он купил на улице у букиниста.
Была она пожелтевшая, затхло пахнущая и, видимо, для людей «с высшим образованием» и, «конечно, на английском языке», как решил Роман Романыч.
О том, что книга для образованного читателя — Роман Романыч судил по переплету: тяжелому, с золотым тиснением, а что она английская — ясно было видно по буквам. Буквы строгие, словно крученые, похожие одна на другую. У англичан во всем строгость и дисциплина. И в книгах — также.
Солнце жарило.
Роман Романыч поминутно отирал лоб и шею платком, но фуражки не снимал.
Как человек, занятый серьезным чтением, он хмурил брови, кусал губы, часто подчеркивал карандашом строчки, делал пометки на полях страниц книги и в то же время украдкою бросал быстрые взгляды на соседку.
Однажды, заметив, что соседка, хорошенькая женщина, несколько раз внимательно на него посмотрела, Роман Романыч улыбнулся и заговорил:
— Извиняюсь, мадам… Вот я, можно сказать, истинно русский человек, а не люблю, понимаете ли нет, русские книжки. Пустяковину всякую пишут. А как вы, мадам, смотрите на данный вопрос?
Незнакомка вспыхнула и растерянно улыбнулась, а Роман Романыч, поймав ее улыбку, окончательно осмелел и, галантно приподняв фуражку, протянул женщине визитную карточку, игриво говоря:
— Разрешите представиться на всякий пожарный случай.
В последнем слове сделал ударение на «а».
Женщина покраснела до слез, дернула плечами и, быстро поднявшись с места, пошла через сад к выходу.
А Роман Романыч думал, глядя вслед незнакомке: «Стеснительная дамочка. Ожидает мужа, не иначе. Вот и опасается флиртовать. Муж-то, поди, старикан, ревнивец».
Затем снова уставился в книгу.
Одно время Роман Романыч часами просиживал в саду с иностранной газетой в руках.
Иностранная газета придает более солидности, нежели книга.
Названия газеты, а также и того, на каком она языке, Роман Романыч не знал и, покупая газету, просто указывал на нее пальцем и говорил продавцу:
— Дай-ка, понимаете ли нет, вот эту самую!
Но от газеты пришлось отказаться после такого случая.
Как-то, когда Роман Романыч сидел в сквере с газетой в руках, сидевший рядом белоглазый, с трубкою в зубах, человек вдруг обратился к Роману Романычу с вопросом на нерусском языке. А когда смущенный Роман Романыч промолчал, незнакомец пососал всхлипывающую трубку и, выколачивая ее о край скамейки, сказал:
— Я думал, ви тоша финн…
Глубоко вздохнув, добавил:
— Как же ви читайт, когда не понимайт?
Инженерным делом Роман Романыч ничуть не интересовался, к инженерам ни симпатии, ни зависти не чувствовал.
Он более был бы удовлетворен, если бы его принимали за хирурга или, еще лучше, за юрисконсульта.
Само слово «юрисконсульт» звучит так красиво и величественно.
И Роман Романыч, прежде чем начать изображать инженера, выбрал именно роль юрисконсульта.
Но каковы из себя юрисконсульты?
Царских Роман Романыч представлял себе, как ему казалось, ясно: это представительные пожилые люди с осанкою если не министров, то, во всяком случае, крупных чиновников.
А вот советские?
Чем они отличаются от прочих граждан? А главное, какую они носят форму?
Эти вопросы поставили Романа Романыча в тупик.
За необходимыми по этому поводу сведениями Роман Романыч обратился к своему постоянному клиенту двоюродному дяде Таисии портному Сыроежкину, хотя не особенно доверял этому пьянице, лгуну и хвастуну.