Капитан Быстрова
Шрифт:
«Юнкерсы» действовали почти свободно. А между «мессершмиттами» и советскими истребителями продолжались ожесточенные схватки. Пулеметные очереди сливались в сплошной треск, авиапушки рвали воздух, и казалось, что в облаках разыгралась гроза.
В эти минуты радист флагманского катера записывал последние слова Никитина: «Я — «восьмой»… Подожгли. Ранен. Иду на транспорт… Прощайте, товарищи!..»
Из облаков вывалился советский истребитель. Его левое крыло полыхало, горел бензобак. Пламя перекинулось на мотор и кабину. Самолет круто устремился вниз. С гневным ревом и свистом упал он из поднебесья и точно рассчитанным ударом врезался в немецкий транспорт. Транспорт вспыхнул, накренился. С его палубы, тяжело лязгая и грохоча, падали в море танки. А еще через минуту судно перевернулось вверх дном. Немецкие солдаты, которых Сазонов хорошо видел в бинокль, как муравьи, карабкались на киль, но водоворот навсегда затянул их в холодную пучину моря…
Поприветствовав моряков, Наташа присоединилась к звену и сразу же обнаружила «мессершмитт», который вступил в поединок с Мегрелишвили. Ринувшись прикрыть самолет Мегрелишвили, она, зайдя врагу в хвост, в упор расстреляла его. Немецкий летчик был убит наповал. Самолет, потеряв управление, перешел в штопор и исчез в облаках.
В ту же минуту Наташа заметила «юнкерсы». Один из них шел под облака, бомбить корабли. Наташа решила перехватить его. Она уже не обращала внимания на то, что ее самолет и кабина во многих местах прошиты пулями атаковавших ее «мессершмиттов», что радио и высотомер разбиты и не работают, что из левого обшлага перчатки капает кровь, что плексиглас колпака кабины помутнел вокруг пулевых отверстий: вниманием Наташи завладел «юнкерс». Не теряя его из виду и уверенно дожимая ручку, Быстрова поймала самолет врага в перекрестие прицела. Но пушка не сработала… Пулеметная очередь сразу же оборвалась. Боекомплект был израсходован полностью…
«Юнкерс» не принял боя с истребителем, резко отвалил в сторону. Удирая, он беспорядочно сбросил бомбы в море.
Проскочив выше немца и сделав полупетлю Нестерова, Наташа очутилась позади «юнкерса».
«Нельзя упускать! Не дать фашисту уйти!» — стучало в висках.
Почему-то вспомнился разговор с Никитиным о таране. Три минуты назад она видела его последний таран…
«На таран», — безмолвно твердила она и, повинуясь принятому решению, вела самолет прямо на «юнкерс». Хотелось сказать Мегрелишвили и морякам хоть одно слово, но рация не работала.
Летчица смотрела в одну точку и видела «юнкерс» с ненавистным изображением свастики. В ушах звучали слова: «Нельзя оплошать сегодня». Кто произнес их? Смирнов или Станицын? Не все ли равно — оба они ей дороги и близки…
Хвостовое оперение «юнкерса» ни на минуту не исчезало из поля зрения Наташи, росло и приближалось с невероятной быстротой.
Напряжение усиливалось. Даже новая пулеметная очередь вынырнувшего из-за облаков «мессершмитта», прошившая кабину по диагонали, не вывела Наташу из оцепенения. Страшный удар по голове и ноге заставил напрячься еще сильнее, чтобы удержать машину.
Из-под шлемофона побежала кровь и залила правый глаз.
— Ничего… — прошептала Наташа, на миг теряя сознание. — Капитан Быстрова! — окликнула она себя и очнулась. Перед ней сказочно вырос хвост «юнкерса» и, превратившись в огромную свастику, исчез одновременно с ударом… Впереди свободно… Но зрительная память сохраняет туманную картину: под ударами винта летят в стороны обломки стабилизатора вражеского самолета.
На истребителе погнуты все три лопасти винта. Удар был слишком сильным и неточным.
«Трудно высчитывать сантиметры», — прозвучал отдаленный голос Никитина.
«Юнкерс» с обрубленным хвостом сделал отчаянный рывок вверх, и в момент, когда он завис в мертвой точке перед тем как рухнуть, от него отделился человек. Затем вспыхнуло белое облачко парашюта.
Ни падения самолета, ни парашютиста Наташа не видела. В голове стоял звон, черные с лиловыми ободками круги и разводы плясали перед глазами. Нога одеревенела, по ней бегали мурашки. Рану жгло огнем, покалывало иголками. Сотнями, тысячами иголок…
Мотор начал дымить, работал с перебоями, тянуть машину он уже не мог. Почти машинально Наташа выключила газ и последним усилием перевела машину в планирование. «Там моряки…»
Свинцовая гладь воды становилась ближе, росла и увеличивалась, застилая все от края до края…
От взгляда Сазонова не ускользнул стремительно летящий к воде истребитель. Командир отряда приказал немедленно развернуть катер.
К этому времени обстановка в воздухе резко изменилась. В бой вступили подоспевшие летчики третьей группы, и противник, почувствовав значительный перевес на нашей стороне, уходил из боя, тем более что охранять самолетам было уже нечего…
Немец, опустившийся на парашюте, оставался чуть в стороне. Катер прошел мимо него.
— Эй, фриц! Лови! — во все горло крикнул Усач, бросая летчику пробковый спасательный жилет. Крутая волна, поднятая кораблем, перевернула парашютиста, но смотреть в его сторону морякам было некогда. Взгляды всех были прикованы к нашему истребителю.
Торпедный катер полным ходом шел наперерез самолету, сходясь с ним под острым углом.
— Неужели Наталья Герасимовна! — шептал Панов, стараясь разглядеть номер самолета.
— Ее машина! Она! — крикнул Храпов. — Погибнет!..
Наташа всей силой воли цеплялась за остаток сознания. Отстегнув себя от сиденья, она с трудом отодвинула колпак кабины и выбросилась в море с четырехсотметровой высоты. Она сделала все, чтобы спасти себя.
Наташа упала в тридцати метрах от идущего полным ходом катера. И тотчас же пять матросов не раздумывая бросились в воду.
13
Запутавшийся в стропах парашюта и наглотавшийся соленой воды, немец все же успел подхватить пробковый жилет и теперь, лежа на нем грудью и стуча от холода зубами, отплевываясь и икая, не без любопытства наблюдал за тем, как советский истребитель зарылся в пучину, а матросы осторожно поднимали его пилота на борт торпедного катера.
Несколько минут Наташа неподвижно лежала на палубе. Смытая морской водой, кровь вновь просочилась, через материю комбинезона близ колена, показалась из перчатки, потекла по щеке из-под туго застегнутого шлемофона.
Сазонов, бледный и суровый, опустился перед Быстровой на колено и осторожно поднял ее. Неужели они потеряли хорошего боевого друга? Неужели он потерял человека, которого полюбил всей душой?
Синий от холода и мокрый с ног до головы Панов робко взглянул на командира: