Карнавал судеб
Шрифт:
И вот он у ее ног, в ее объятиях, в ее постели, осыпает поцелуями ее глаза, губы, волосы, гладкую нежную кожу в вырезе пеньюара… Ким опустила ресницы, блаженно отдаваясь в его власть. Даже слаще ласк, которыми он одаривал ее, были нежные слова, так необходимые ей: страстные, ласковые, восторженные, обращенные не к богине, а к земной женщине.
— Если я погибну из-за любви к тебе, — пробормотал он, — то погибну самым счастливым человеком из всех когда-либо живших на Земле!
Открывшись ему всей душой и телом, Ким не чувствовала за собой никакой вины. Кому она должна хранить верность? Матери, которая вырастила ее во лжи? Мужу, который изменял ей с каждой шлюхой от Бенедикты до Бангкока? Нет, теперь она будет верна только самой себе!
Максим любил ее со всей пылкостью и восторгом молодости. И даже покорно прижимаясь к нему, капитулируя перед его мужской силой, она думала о СВОБОДЕ. Но уже не о свободе побега, а о свободе чувств, от которой отказывалась всю жизнь. Хватит! Теперь она будет любить так, как сама захочет!
Потом они долго лежали, переплетясь телами в единое целое в сладкой истоме.
— Мы были очень безрассудны, дорогая, — тихо произнес он с нежной улыбкой. — И ты, и я.
— Угу… — ответила она, слегка покусывая мочку его уха. — Только знаешь, нельзя ли повторить это безрассудство?
Ким позволила ему остаться до полудня, потому что Тонио рассчитывал увидеть ее только за ужином.
— До завтра. — Она поцеловала его. — В это же время.
Ежедневно в десять утра он приходил в ее спальню, и они проводили вместе три часа, отдаваясь бурной, всепоглощающей страсти за задернутыми шторами, охраняемые верной Селестой. Днем Ким выполняла свои светские обязанности, вечером ужинала с мужем, артистически играя роль преданной жены.
Она не чувствовала никаких угрызений совести. Она соблюдала правила игры и вела себя так же, как сам Тонио: не нарушая внешних приличий и не лишая себя тайных радостей в свободное время.
Кроме того, случайные связи, подчас даже не слишком тщательно скрываемые, были обычным явлением в их кругу. Даже больше, чем обычным, практически — общепринятым! Все спали со всеми. Так что же, от Ким Дюмен ожидали, что она будет последней и единственной верной женой в мире? Какая наивность! И какая несправедливость!
Но несмотря на то что от подобных рассуждений становилось легче на душе, Ким помнила мудрость древних: Quod licet Jovi, non licet bovi— «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку». Поэтому она взяла со своего любовника клятву сохранять предельное благоразумие и осторожность.
Прошло несколько недель. Наступил июнь, приближался сезон дождей. Через считанные дни Дюмены уезжали из Сан-Мигеля: Тонио — охотиться на носорогов в Замбию, Ким — в «Маривал» (как она объяснила Максиму, для «профилактического курса лечения» на тихом курорте); дети, как обычно, во Францию с матерью Тонио. Затем — август на Лонг-Айленде всем семейством. А в сентябре она вернется к своему Максиму…
В их последнее перед отъездом утро Ким вдруг почувствовала острую боль при мысли о предстоящей разлуке с любимым.
— О милый, как бы мне хотелось спрятать тебя где-нибудь на корабле и контрабандой увезти с собой! — жалобно сказала она. — Ты мне не изменишь, пока меня не будет рядом? Обещай: никаких хорошеньких молоденьких девочек!
— Ким, — огорченно произнес он, — как ты могла это подумать! Каждая минута без тебя покажется мне вечностью! А что если… — его глаза вспыхнули. — Что если пока твой муж будет где-то охотиться, мы встретимся с тобой на твоем тихом курорте? Подумай об этом, дорогая! Мы можем провести вместе целый месяц, любить друг друга и днем, и ночью. Какое счастье!
— Нет-нет! — встревоженно запротестовала Ким. — Ты не должен ехать за мной! Это слишком опасно.
На самом же деле ее страшило вовсе не то, что Тонио о чем-то пронюхает, а то, что Максим увидит свою «золотую девочку» в марлевых бинтах. Бог не допустит, чтобы это произошло вскоре после операции! Тогда конец иллюзиям.
Они расстаются всего на два месяца, утешала она его, а потом снова будут вместе!
И он смирился с ее решением: «А что мне еще остается?» — и снова любил ее с таким пылом, как будто в последний раз, а потом настало время прощаться. Максим неохотно поднялся, натянул брюки цвета хаки на мальчишески узкие бедра. Каким серьезным он выглядел, пришло в голову Ким. Каким юным и ранимым…
На улице лил дождь, капли стучали о жалюзи. Завтра она покинет Сан-Мигель и отправится в «Маривал» — припасть к своему источнику вечной юности…
— Сколько тебе лет, Максим?
— Двадцать три, моя обожаемая Ким.
Она снова поцеловала его.
— Уже такой старый!
После ухода любимого она лежала в постели, вспоминая каждое его слово и объятие. Ее Максиму всего двадцать три… Почти на десять лет моложе ее. Такой молодой, такой неискушенный, в то время как она ощущает себя древней, уставшей от жизни старухой! Она радовалась опущенным жалюзи: в эти дни полумрак был для нее куда лучшим союзником, чем дневной свет.
Она подумала о молоденьких красотках Бенедикты с их сверкающими глазами и чувственными губами — смешливых, готовых на все, лишь бы заполучить молодых мужей. Господи, они же так хороши, что просто съесть хочется, как мороженое! Сан-Мигель — страна молодых, здесь девушки начинают «выходить в свет» в пятнадцать лет, в шестнадцать выходят замуж, а бабушками становятся женщины чуть постарше Ким. Теперь, когда она нашла Максима, как было бы ужасно потерять его из-за какой-нибудь девчонки в два раза моложе ее самой! А Максим такой привлекательный…
Она вызвала к себе Селесту.
— Я решила не брать тебя с собой в «Маривал» в этом году: хочу, чтобы ты осталась здесь и присмотрела за… — она запнулась, — моим гардеробом… — но тут Ким поняла, что врать нет смысла: — за Максимом, чтобы с ним все было в порядке. Я буду связываться с тобой из Швейцарии.
— Очень хорошо, миледи. — Селеста наклонила голову. — Позвольте заметить, я никогда не видела вас такой ослепительной!
«Лгунья!» — подумала Ким. Как может быть ослепительной женщина ее возраста?