Чтение онлайн

Лида вздохнула:

— Умен, Табаров, умен.

— Мне везло больше.

— На ротозеев, Табаров.

Виктор Николаевич слегка возмутился.

— Да что ты заладила: «Табаров, Табаров»! Между прочим, у меня есть имя. Был ведь когда-то Виктором и даже Витей… Скажи: был?.. А что, если мы тостик за возвращение в молодые годы? Не поддержишь? Слабо?

Табаров опрокинул рюмку в рот.

Скворцова, омрачась воспоминаниями, подержала перед лицом рюмку, но выпить не решилась. Прикоснулась краешком к губам, поставила обратно. Не влекло женщину и к еде. Она словно не замечала того, что стояло перед нею, дразня запахами.

Виктор Николаевич как ни в чем не бывало набросился на еду. Раз и другой посмотрел на ушедшую в свои мысли женщину и, ничего не говоря, продолжал ужин.

Наконец отложил вилку, отер салфеткой губы.

— Ты, вижу, не в настроении… Если позволишь, я расскажу о себе… Для меня важно сейчас то, что ты выслушаешь. — Прокашлялся, тронул зачем-то стул, выравнивая его, придвинувшись ближе к ней, положил руки на край стола. — Так вот, прошу: не считай меня таким уж бессердечным… Я сильно переживал нашу ссору. Пытался понять, в чем моя вина. И ничего другого не придумал, как полное отсутствие призвания к семейной жизни. Хорошо понимаю: мое нынешнее существование — однобоко, в чем-то, быть может, уродливо, в общем, ненормально… В моем отрешенном бытии немало от затворника. Тебе это, может, и неинтересно, но я, кажется, близок к тому, что меня звало, — к большому открытию. В самое ближайшее время я овладею вершиной, к которой всю жизнь тянулся… Видишь, как много лет на это потребовалось! Были потери, были! И все же я оказался прав, когда уверял тебя: мне выпал иной путь…

Лида слушала его откровения с неясной улыбкой. Она была прекрасна в своем внимании к собеседнику, но эти тоненькие складочки у губ были сейчас лучшим подтверждением ее переживаний и сомнений за два прошедших десятилетия. Потеряна радость совместной жизни, дарованная им обоим судьбой. И виноватым в этой потере был один, нынешний счастливец в его поиске особого пути.

— Слушай! — сказал он, устав говорить, а может, убедившись, что Лида отошла мыслями прочь. Он уже догадался, что женщина пришла на свидание не затем, чтобы узнать о его победах. — Выпей за успех завтрашнего выступления.

— Спасибо, Виктор Николаевич, но я не настроена пить, — сказала Скворцова.

— Почему ты все время улыбаешься?

— Удивлена! — выпалила она, тут же поправилась. — Рада твоей щедрости.

— Давай без подначек!

— Пей сегодня один, Витя… Я просто посижу с тобою. Мне интересно. Может, не все хорошо в нашей встрече, но женское самолюбие удовлетворено: я снова с тобою! Ладно, не обращай внимания на слова. Словами не всегда определишь то, что на душе.

— И все же ты вредина! — заключил Табаров.

— Можно и без плохих слов! — Лида вздрогнула от громкого удара по барабану за тонкой стеной их кабины. Она взяла из сумочки платок, тщательно протерла темные очки, будто скучала.

Внезапно Табаров смолк, поперхнувшись очередной своей фразой. До него наконец дошло, что говорит впустую. Сказанные до этой минуты слова прозвучали всуе, пали в бездну, не получив ни малейшего отзвука. Эта перемена в Табарове была замечена сотрапезницей.

— Значит, живешь один? — спросила она.

Табаров мрачно кивнул. На Виктора Николаевича подействовали две рюмки коньяка, выпитые на голодный желудок. Пить он не умел, храбрился для видимости. Больше того: презирал поклонников спиртного, боролся с ними в жизни ожесточенно, словно неистовый администратор. И хмель сейчас мстил ему за неуважение к себе, издевался над его организмом, лишал воли. Лида внутренне тешилась его слабостью. Она больше, чем сидящий перед нею мужчина, чувствовала себя раскованной. Говорила обо всем, что придет на ум.

— Значит, ты все-таки не забыл меня? Спасибо, дружок, мне лестно. Вижу: в твоем сердце я оставалась все эти годы. Не было только времени черкнуть пару слов, разыскать, позвонить… Жаль, жаль, Табаров! Жаль тебя, и даже очень! А ведь я не одна, и ты знаешь об этом! Неужто для тебя так просто все это? Где-то любимая женщина, а с нею ребенок… И ни разу, понимаешь, ни при каких обстоятельствах за двадцать с лишним лет не нашлось у тебя свободного времени: дня, месяца, минуты? Но вот случай свел нас нос к носу… Едва узнав во мне прежнюю свою сожительницу, ты побежал в кассу за билетом на обратный путь! Опять на двадцать лет? Снова до счастливого случая?..

Виктору Николаевичу стало невмоготу от ее разоблачительных слов. Он растерялся и лишь хлопал глазами, слушая и не находя, чем возразить, как остановить поток слов, успокоить женщину. Не отдавая себе отчета в поступке, извлек из внутреннего кармана пиджака паспорт, взял оттуда вдвое сложенный авиабилет и тут же порвал на мелкие клочки. Бросил остатки билета в тарелку с недоеденным антрекотом. В глазах Лиды промелькнул испуг. Она опасалась, что Виктор Николаевич сотворит еще какую-нибудь глупость, оскорбит ее по лихости характера или по пьянке. Но остановиться уже не могла.

— Не нуждаюсь я в твоей жалости ко мне! — голос ее звучал тихо, но твердо. — Хочешь щедрым угощением откупиться?.. Порвал билет? Экое рыцарство! Немного я стою в твоих глазах, Табаров! Почему бы не подумать, что перед тобою уже не та наивная девчонка, верившая в каждое слово, исполнявшая любое желание, в том числе и такое, на что ты не имел права! Да, не ухмыляйся. Есть неписаный закон для порядочного человека: не твое — не бери! Рыцарь на час! Тогда нежности тебе доставало на одно свидание! Сейчас — вежливости на время, пока нас объединяет хорошо сервированный стол! Я так ждала — ты спросишь: где наш ребенок, что с ним? Или уважаемый доктор наук не дорос до такого естественного вопроса?

В отчаянии она не скрывала слез, которые капали в пустую тарелку частым дождем. Наконец она поднялась с места. Промокнув скомканным платком подглазья, швырнула платок на тарелку, будто бросила свой счет к оплате.

Табаров умоляюще смотрел на нее. Он понял: Лида шла сюда затем, чтобы выплеснуть ему в лицо боль двух десятилетий. Броситься вслед, просить прощения? Разгневанную женщину уже не остановить. Ах, да, не спросил о ребенке?.. Глупо, конечно. Однако же не в ресторане об этом разговаривать. Два десятка лет она казнится мыслью о своей судьбе матери-одиночки. Значит, ждала его, искала встречи, готовилась к серьезному объяснению. А может, и примирению? В сердце у нее все как бы застыло на прежней поре. Душа оцепенела.

Табаров слышал: для матери, в каком бы возрасте ни пребывало ее дитя, возможно, уже обзавелось бородкой и собственной семьей, дочь или сын, они всегда будут не больше, чем дети. Дальше этих истин родительские познания Виктора Николаевича не простирались. Совсем не из пренебрежения к живущему где-то наследнику он не спросил о его судьбе. Он чувствовал себя в неоплатном долгу перед тем невинным существом и откладывал заботу о нем на потом. Оказывается, не все «вопросы» этого ряда можно откладывать в быстротекущей жизни.