Клеопатра
Шрифт:
От этих слов Сервилия напряглась, как струна. Младший брат был противоположностью своей сестре, он действительно обладал широкой душой, настолько широкой, что и сам его дом был всегда открыт настежь. Раздавать деньги друзьям и просто нуждающимся для Катона было правилом. Эту способность жертвовать собой и своими средствами ради всеобщего блага очень ценил в нем Цицерон, хотя сам деньгами не разбрасывался. Написание биографии Катона помирило бывших давнымдавно в ссоре Марка Брута и «совесть Рима» Цицерона.
Сервилия высоко ценила разум и ораторское искусство Цицерона, но бывали минуты, когда ей, как и Фульвии, очень хотелось попросту выцарапать этой «совести» глаза. Правда, у матроны хватало ума не выдавать своих мыслей.
Но сейчас Сервилию поразили не слова о брате, а то, что Цицерон счел нужным разговаривать о Катоне с этой чужестранкой! Цицерон вообще не всякую женщину сочтет достойной долгой беседы.
– О чем же еще вы беседовали с Цицероном?
– О многом. О греческой поэзии, о греческих философах, о математике…
– О чем?! – вытаращила на египтянку глаза Фульвия.
– О математике. Хотя, признаюсь, Цицерон не слишком в ней силен. Гораздо лучше он осведомлен в истории, философии и стихосложении.
Женщины переглянулись, у всех на языках вертелся один вопрос: откуда сама Клеопатра осведомлена в математике и философии?! Та, видно, поняла без слов, рассмеялась:
– Я много читала в библиотеке Мусеума.
Разговор както сам собой зашел в тупик. Матроны попросту не знали, о чем беседовать с царицей, знакомой с математикой. Большинство из них таковую воспринимало только на уровне цен у ювелиров. Ситуацию решила спасти Сервилия, она усмехнулась:
– Неужели в Александрии столь скучно, что девушке приходится проводить время за чтением папирусов? Чем вы еще занимались дома?
Клеопатра усмехнулась:
– В Александрии достаточно весело, а к чтению папирусов меня пристрастил отец. И математика прекрасно развивает логическое мышление.
– Зачем женщине логически мыслить? – Фульвия смотрела на царицу даже с некоторым сожалением. Бедняжка, неужели она вынуждена под пристальным вниманием отца заниматься логикой? Этого требуют в Риме только от юношей, готовя их к публичной деятельности!
– Я не просто женщина, а правительница, которая обязана знать, чем живет и как развивается ее страна.
– Но для этого есть мужчины! Советники, наконец…
Клеопатра хотела сказать, что однажды такие советники добились изгнания ее из страны и теперь ей таковые не нужны, но благоразумно промолчала.
А матроны дивились – царица определенно не из их мира! Конечно, женщина должна властвовать, но только на уровне власти над мужчинами. Чем больше власти у подчинившегося ее красоте мужчины, тем больше и у самой женщины. Дело красавицы развлекаться и приказывать, дело влюбленных мужчин – подчиняться и выполнять ее прихоти. Женщины могут соперничать меж собой, отбивая друг у дружки любовников, могут делать гадости, даже сживать соперниц со света, но не заниматься же разными хозяйственными делами?! Отдавать приказания повару или ювелиру, объяснять или торговаться с поставщиком тканей – это да, но думать об устройстве армии или о том, как работает рынок?.. Фи! Это удел мужчин.
Так думали все сидевшие рядом с Клеопатрой, а потому жалели бедную царицу, не имевшую достойного покровителя. Правда, непохоже, чтобы она жалела о необходимости править лично…
Хозяйке пришлось прервать беседу, чтобы отлучиться и сделать несколько распоряжений. Стоило ей выйти, как матроны принялись обсуждать услышанное. Приговор был единодушным: только не имея рядом достойного мужчины, женщина может сама заниматься разными мужскими делами! А как же заведешь достойного при этакой внешности? Клеопатру откровенно жалели, теперь всем казалось понятным ее появление в Риме – молодая царица, впервые увидев настоящего римлянина, каким являлся Цезарь, потеряла голову и до сих пор не пришла в себя. И Цезаря тоже можно понять, сидеть почти взаперти столько времени… тут на любую соблазнишься.
Даже редко соглашавшиеся меж собой Фульвия и Юния были в этой жалости едины. Обсуждение и осуждение Клеопатры, на удивление, сплотило соперничавших женщин.
Молчала только Сервилия. Она пока не поняла, но нутром почувствовала, что не все так просто. Не первой подвернувшейся соблазнился Цезарь, чтото в этой царице было такое, что делало ее очень привлекательной именно для Гая Юлия. Не молодость, нет, ведь не позвал же он за собой в Рим дочь мавританского царя? Возможно, именно непохожесть на римлянок, почти мужской ум и хваткость привлекли внимание избалованного женщинами диктатора.
Чем больше размышляла Сервилия, тем больше крепла ее уверенность, что и одного ума и даже непохожести тоже было бы маловато, чтобы так поразить Цезаря. Оставалось еще чтото, чего никак не улавливала Сервилия. Это страшно ее мучило, женщина чувствовала, что в этой неясности кроется главное, что держит душу Цезаря привязанной к не очень красивой египтянке. И пока она не разгадала, что именно, победить царицу не сможет. А победить было совершенно необходимо, это тоже нутром чуяла Сервилия. Словно предстоял выбор – или Клеопатра, или Рим!
Вечер удался, хотя одна разочарованная все же была – Циннии не удалось обратить на себя должного внимания египетской царицы. Поболтали по пустякам от души, убедились, что Клеопатре далеко до римских матрон, она не из их мира и некрасива, а потому не страшна, Фульвия взяла с царицы слово, что та будет посещать общественные места и нанесет ответный визит, полакомились всяческими вкусностями, снова посмотрели танцы и довольные отправились по домам.
Глядя вслед носилкам своих новых приятельниц, Клеопатра покачала головой:
– Провели разведку. Интересно, и что уяснили?
На следующий день Клеопатре принесли стихи Катулла, переписанные незнакомой рукой. Раб, доставивший два свитка, сделал вид, что не понимает, о чем спрашивают, просто ткнул в руки управляющего необычный подарок и поспешно удалился. Именно эта поспешность оставила неприятный осадок.
Но царица приняла присланное спокойно.
– Я просила познакомить меня с творениями Катулла, любопытно, как ныне сочиняют римские поэты. Плохо, что неизвестно, кто постарался прислать. Но это значит, что там есть чтото, задевающее меня, – рассмеялась Клеопатра.