Чтение онлайн

В поезде трагически вздыхающий об упущенных возможностях Мозговой отвернулся к окну и принялся поспешно распихивать по многочисленным карманам сложенное в бумажный пакет барахло; сам пакет он тоже хозяйственно прибрал куда-то за пазуху, аккуратно, рачительно сложив. Воссоединение с любимыми вещами благотворно воздействовало на старца: он заметно подобрел, развернулся ко мне и – по-прежнему не узнавая – выразил готовность вступить в беседу. Я не возражал, поскольку надо же чем-то себя занять, пока поезд стучит колесами, и слова широким потоком хлынули из Поликарпыча.

Если отсечь многократные сетования на обездоленность и трудности старческой жизни, рефрен про «заточили сиротинушку», а также бесчисленные эвфемизмы, получалось, что в некие стародавние годы, когда старцы были молодыми, Джон Поликарпович служил в загадочной конной артиллерии, где все-все его чудовищно уважали, но иногда били за начинавшую уже проклевываться мудроту, поскольку люди терпеть не могут тех, кто умнее. Несгибаемый Мозговой упорно шел своим путем, в результате чего артиллерийская его карьера сама собой пришла к концу (укоризненно качая головой, старец сказал: «Недалекие людишки не могли осознать широты моих помыслов и глуботы идей и норовили ввергнуть мя в темницу, и потому я покинул их»), сразу после чего Поликарпыч осознал себя старцем и двинулся по миру, неся идеи в массы («то есть тыря все подряд», – подумал я) и постепенно обрастая сподвижниками, среди которых с особенным жаром выделил старицу Лизавету – ту самую скрюченную жизнью и гонениями на мудроту бессловесную старуху с идиотическим взглядом, что по первому требованию главного старца выдала мадам Цуцулькевич стакан полезного кефира. Из объяснений постоянно сбивавшегося на возвышенную суть мудроты господина Мозгового я так и не понял, сочетались ли он и Лизавета законным браком согласно таинствам хотя бы одной из известных религий, однако сам Джон Поликарпович несомненно рассматривал старицу в качестве ближайшей сподвижницы.

Близ Тумпстауна великий старец нашел, наконец, пристанище, прельстившись нашими либеральными нравами и демократическими традициями, хотя и они, по его мнению, были далеки от совершенства; впрочем, в иных местах старчеству всяко приходилось труднее: «Законы установили пакостные, мудроту ограничивают», – прокомментировал Мозговой.

Из конной артиллерии он вынес также боевой прием «толстая жаба падает в тину осеннего пруда», умелое применение которого не раз выручало его в трудных жизненных обстоятельствах. Расчувствовавшийся от воспоминаний боевитый старец хотел было продемонстрировать сокровенную суть чудесного приема, не выходя из вагона, но тут поезд стал плавно притормаживать – мы благополучно прибыли на станцию «Арторикс». Теперь здесь располагались оптовые склады «Колониальных товаров» Леклера: сразу за вокзалом начинались огромные полукруглые хранилища, чьи металлические крыши блестели в лучах заходящего солнца; рядом скромно пристроился небольшой поселок обслуживающего это хозяйство персонала.

Мы с Поликарпычем выгрузились из вагона и пошли через вокзал к поселку: хвала небесам – здесь оказались в наличии все признаки цивилизации, включая трактир, пару лавок, китайского доктора, парикмахерскую и – автосалон, торгующий машинами и сдающий их в прокат. И в очередной раз я возблагодарил свою нечаянную запасливость, потому что хотя наличные деньги – тлен, с ними, безусловно, легче и удобнее, чем без них, а пользоваться кредитной карточкой в моей ситуации стал бы только полный рахиминист. Джон Поликарпович не разделял моего легкого отношения к наличным и вступил было в спор с приказчиком автосалона: старец упирал на то, что мы с ним яурэи, а яурэи люди бедные, неимущие, хотя и страшно умные, поэтому яурэям всюду должны выходить немалые скидки, а еще лучше, чтобы доплачивали. «Так вам нужна машина или нет?» – поинтересовался невозмутимый, явно видевший господина Мозгового не первый раз приказчик. И старец уже воздел к темнеющим небесам мозолистый, блестящий каменьями перст и открыл рот для гневной отповеди, как я молча извлек из кармана пачку долларов – слова застряли в глотке Поликарпыча – и отсчитал требуемую, совершенно незначительную сумму.

Половину пути до краболовецкой артели Мозговой хранил траурное молчание – дулся, а потом возмущенно забубнил: мы же с вами яуреи, толковал он, а многие яуреи находятся буквально в одном шаге от постижения истинного смысла мудроты; вы же, благодетель, – прости, Господи – своим поведением под корень мудроту рубите, этак скоро никто подавать не будет…

Выпихнув разошедшегося старца у ворот артели, я развернул машину и поспешно нажал на педаль газа: мне очень хотелось дать господину Мозговому в лоб, аж руки чесались, и я даже пожалел о том, что принял в старце такое участие.

– А у нас новости! – с восторгом сообщила мадам Цуцулькевич, когда я, полчасика в целях конспирации покружив по побережью и лишь на подъезде к ранчо содрав личину Ариэля Мочмана, затормозил в тени Леклеровского сарая. – Меня ищут!

– Что вы еще натворили, мэм? – глубоко вздохнул я.

Жужу обезоруживающе улыбнулась и протянула мне ноутбук.

Тумпстаун жил спокойной, размеренной жизнью благополучного, охраняемого толстым как кирпич «Уголовным кодексом» города; победоносной операции по искоренению маковых полей в новостях отводилось значительное место: в емких, исполненных сдерживаемой гордости выражениях говорилось, как долго и тщательно она готовилась, были помещены фотографии живописно дымящихся руин и задержанных злодеев с перекошенными от бессилия рожами – словом, нормальный отчет о хорошо, с чувством проделанной работе, в ходе которой не пострадал ни один сотрудник полиции. Ничего нового.

А вот в разделе «Wanted» сайта нашего славного управления полиции, в самом верху красовались крупные две фотографии – мадам Цуцулькевич, которая по своему обыкновению безмятежно улыбалась, и Люка Аттертона, смотревшего хмуро. Смогли-таки выкачать информацию из убитого из «слона» робота. Умельцы рукастые. «Разыскиваются опасные и хорошо вооруженные преступники, совершившие ряд разбойных нападений на территории Клокарда. При обнаружении звонить 911. Щедрое вознаграждение гарантировано».

– Поздравляю! – обрадовал я Жужу. – Что же вы такого натворили в Клокарде, разбойница?

– Ничего, – слегка смущенно отвечала она. – Все это какая-то странная история. Странная и загадочная. Я занималась своим делом, когда в номер моего знакомого, вот этого самого, – ткнула она ноготком в Аттертона, – постучал человек, удивительно похожий на вас, Майк… Сэм… и сказал, что он из полиции. Люк тут же в него начал стрелять и убил на месте… Как-то странно это все выглядело… – Наморщила лобик мадам Цуцулькевич.

– И что же дальше?

– Потом мы побежали куда-то – Люк тащил меня как ненормальный. Вообще-то было клёво, но я бы не стала убивать полицейского. Зачем мне эти траблы? Мы прибежали в какую-то гостиницу, Люк ушел… Я не помню, что произошло потом – кажется, в дверь кто-то постучал, и очнулась я уже там, под землей, откуда вы меня так благородно спасли. Никаких разбойных нападений! И того полицейского вовсе не я застрелила…

Умничка.

Ни словом не упомянула малознакомому, хотя и немыслимо благородному дяде Майку-Сэму о «своем деле», которым спокойно, мирно занималась в гостиничном номере и за которое получила много тысяч долларов.

Правильно.

Я заверил Жужу, что вовсе не собираюсь, пленившись щедрым вознаграждением, звонить в полицию.

– Еще кое-что… – продолжала мадам Цуцулькевич, ковыряя песок носком ноги: мы сидели недалеко от дома, в тени пальмы. – Возникла проблемка. Ма-а-аленькая.

Я вопросительно взглянул на нее.

– Так случилось, что у меня совершенно нет денег. Все отняли там, в подземелье, – она очаровательно улыбнулась. – А мне срочно нужно уехать… разобраться в одном деле… Вы не могли бы одолжить мне некоторую сумму? Или, может, ваш друг Жак? В самое ближайшее время я все верну. И еще мне нужен самолет тети Холли. – Укрытый маскировочной сетью «Як», органично вписываясь в табачные заросли, смирно стоял на краю поля, куда его между делом откатил бравый Леклер.