Чтение онлайн

Ехали минут пятнадцать. В раскаленном кузове раны вздулись и потекли сукровицей. Все тело превратилось в боль.

Но эта была не моя боль. Это было отвлеченное понятие. Море отвлеченной боли. Океан боли плескался вокруг и внутри тела.

Остановилась. Вышла из машины. Склонилась надо мной. Приоткрыла веко.

Вера!!! Это была Вера! В черной одежде с ног до головы. Одно лицо. Даже пряди волос не видно.

Вера... Нашла. В пустыне. Из-под земли... Значит, боли не океан. Лужица. Океан ждет впереди.

Увидела: зрачки сужены. Озабоченно покачала головой. Осмотрела рану на бедре. На плече. Лицо ее застыло. Вынула что-то из кабины. Шприц. Вколола в вену.

И я исчез в бушующем океане радости.

Очнувшись, увидел голые, беленые стены и потолок. Неровные.

Стены без окон. Широкая двустворчатая дверь.

Она открыта. Вдали в дымке протягивается невысокая сглаженная горная цепь.

На полу кошмы с цветными узорами. Красные пряди. Синие. Желтые.

В углу напротив стопка пестрых одеял.

Я лежу на тонком матраце. Без простыни.

На мне длинная белая рубаха. Чистая.

Все непривычно. Запахи кислого молока и пареного риса. Пустота комнаты. Жизнь.

Голова раскалывается. Ломает. Раны не болят. Засохли...

Вставать не хочется. Там за дверьми – непереносимый зной. И необходимость что-то делать. Существовать.

Кажется, кто-то идет.

Это она.

Вошла. Застыла. Смотрит.

Нет, это не Вера. Не те глаза.

Глаза Ксении.

Нет, не Ксении. Чего-то в них нет. Того, что было у Ксении и Веры.

У них глаза были в кости. В черепе. В шорах.

А у этой они свободны, они в просторе. Не в пустынном, не в знойном, а в каком-то особом просторе.

Присела передо мной. Пригладила волосы... Боль как рукой сняло.

Провела ладонью по щеке. Захотелось поцеловать пальчики. Прохладные, розовые, нежные.

Откуда такие в этой дыре, где ежедневно надо сражаться за кусок окаменевшей от зноя лепешки?

Не поцеловал. Сдержался. Рано. Это случиться позже. Вижу эту страницу в книге жизни. Это уже написано.

Проговорила что-то. Не по-персидски. На заболи. Местном диалекте. И, обернувшись на мгновение к двери, сняла черную накидку, рассыпала волосы.

Светло-каштановые. ...Красивые.

Не удержался, положил руку на грудь. На грудь девушки.

Упругая. Еще не кормила. Да, не кормила...

Зарделась. Подалась ко мне так, что потвердевший сосок впечатался в ладонь. И, смятенная своим безотчетным порывом, отстранилась, обернулась на дверь.

– Кто-нибудь может придти? – спросил я по-русски.

– Нет, – затрясла головкой.

– Просто стесняешься?

– Да, – закивала.

Она все понимает.

По глазам.

На каком же языке мы будем с ней разговаривать? На русском? Наверное, да...

– Закрой дверь...

– Нет, – затрясла головкой, указывая пальчиком на мои раны.

И принялась что-то объяснять на иранском.

Я понял. Я должен сходить к ее матери и сказать, что беру ее дочь в жены. Навсегда или на какое-то время.

Таковы обычаи. Что ж, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

– Так я пойду? Проводишь? – сделал попытку встать.

Покачала головкой.

– Нет. Я схожу за ней.

И, поцеловав в лоб, вытащила из-под матраца пятьсот долларов.

Мятые стодолларовые бумажки. Они лежали у меня в заднем кармане брюк на всякий случай. Заначка. Чтобы не продавать последнюю рубашку для покупки билета на пароход. Харон так увлекся моим телом, что не обыскал карманов. Вот дурак.

– Калым? – спросил, принимая деньги.

– Да, – закивала.

И поцеловав (уже в губы), спряталась в накидку и вышла. На пороге обернулась и влилась в глаза.

«Я тебе доверилась... Не зная совсем...»

«Узнаешь».

Исчезла. Как и не было.

...Вот так вот. Из ада – под венец.

Ну, ты, Черный, даешь... При живой жене...

Нет, это не ты даешь, это воля Божья... Ныл, в Москве, ныл, что чужд тебе дымный город с его придуманными ценностями, вот Он и послал тебя. В пустыню, в какой сам когда-то сидел в ипостаси Христа.

И как изящно ведь послал, как продуманно. Вера скажет Наташе, что отец ее погиб в диком краю, погиб так, как хотел погибнуть.

Скажет и заживет свободной жизнью богатой тридцатилетней женщины.

Ницца, Флорида, Италия... Эти мальчики для танцев, как их... жиголо, вот...

Потом отправит Наташу в закрытый привилегированный колледж где-нибудь в Англии.

Будет видеться с ней месяц в году.

Со временем появится преуспевающий муж... Седеющий здравомыслящий бизнесмен на виагре... Нет, бывший подчиненный. Он будет вежливо разговаривать и ходить по проституткам. А потом женится на красивой дуре-дочке самого N.

А я не женюсь.

Я покупаю женщину. За калым.

...Калым. Как это здорово. Как продуманно...

Я отдаю теще деньги, а она отдает мне дочь. Класс!

...Как просто. Баш на баш. И как символично! Сколько смысла!

«Все, доченька, теперь ты принадлежишь ему, а я на тебя не имею никаких прав. Теперь вы все решаете сами».

Если бы я Веру так купил у Светланы Анатольевны...

...Фиг бы она продала, как же. И за миллион бы не продала.

Отказалась бы от миллиона. За право вмешиваться.