Чтение онлайн

Так он бежал в леса. Тогда казалось, что это проще, и что это вовсе не трусость – лишь отступление, попытка выиграть время. Но после взрыва даже лес ожил, и Первый понял, что пора действовать.

Зачем он резал себе руки?.. Сложно сказать наверняка. Скорее всего, затем же, зачем в молитве люди танцуют или перебирают четки – чтобы отойти от мирского и соединиться со своим богом.

–

Странную жизнь вела Восторженность в эпоху Мавзолея, очень странную, – а впрочем, как и все. С другой стороны, ей не оставили даже голоса, а глаза выклевали вороны, что следили за каждым в Городе много лет; да вот далеко не за каждым они являлись. А за ней – да, и у Восторженности не стало глаз. Голоса ее лишили гораздо раньше.

Она строила флот для чиновников Мэрии, продолжая кривую их мысли внутри собственного бескрайнего воображения; и в порту вырос город, целый город кораблей – из числа самых причудливых. Она строила галеры о тысячи ножках, древние парусные линкоры, громоздкие современные авианосцы, а сама никогда не видела моря. И поделом! – казалось ей, ибо Мавзолей поработил ее полностью: он выжигал в голове команды, планы, сухие чертежи судов, в которые она старалась привносить что–то свое и, в конечном счёте, что–то живое. Да: Восторженность была художницей – всегда.

И хотя суть происходящего от нее ускользала и она не была свидетелем подрыва Мавзолея, однажды и ей почудилось, что поменялся запах ветра и какой у воды стал новый вкус. Ярче! Ярче!

«Агрессия Римлянина против Города и Мэрии»: Восторженность никогда не читала газет (врут даже слепым), но слышала, о чем шептались люди… Мавзолей пал. Всё изменилось.

Мавзолей пал! Изменилось!..

Восторженность обнажается, Восторженность летит над дымящимися руинами зданий и смеётся, смеётся, смеётся… – лишь в своем бескрайнем воображении. Но она обязательно полетит. К Римлянину, изменившему всё.

–

Римлянин ушел. И спрашивают часто о том, что изменилось. Легко сказать: «всё» (какое пустое слово!), но «всё» – это ничего. Глотки, забитые стразами до отказа: люди не выблевывали их, а ударом по столу требовали еще и еще; им говорили: «Вы – это всё» и кормили. За словом «всё» – пустота. Так было до Римлянина.

Страх смерти был взорван с Мавзолеем. Теперь само это слово не отдает в голову тревожным гулом. Тогда меня до дрожи в коленях пугало происходящее. Едва ли хоть кто-то еще понимал, что происходит.

Вскоре мы выйдем к Маяку. Мы близко, уже очень близко. Надеюсь, что мы поймем, что в нем скрыто, в чем его важность.

С незапамятных времен вокруг него кружили вороны, чьим единственным предназначением была слежка за всеми нами. По–моему, вполне уместно изображать кавычки, говоря о Маяке: о «Маяке». Конечно же! Это система контроля. Система, управляющая вороньем; вороньем, что помогало управлять – нами, высматривая, выклевывая.

Мы захватим его и несомненно найдем много еще чего интересного внутри. Мы закрепим успех революции. Что, если Мавзолей был не последним препятствием? Кто же хранит всё в одном кармане? Мэрия ставит нам очередную подножку, вот только мы нанесем удар первыми.

–

Глаз у меня нет, но я больше всех радуюсь утреннему солнцу. Мне нравится море – я его никогда не видела. Легкий ветер играет с моими волосами, и я падаю в пустоту.

В пространстве не ориентируюсь. Вообще. Говорят, слепых обучают куче трюков – читать руками, ходить по определенным камням, слушать… Кто–то из слепых на многое способен, но не я; я – дефектная; и ладно, это меня не волнует. Всю жизнь я строила корабли – больше ничего не умею, а теперь ничего и не требуется. Обо мне никто и никогда не заботился. Может, поили, кормили, одевали – и всегда всё пересаливали; даже новая одежда и та – холщовая, грубая, пропитанная морем. Ни вкуса еды, ни прикосновения солоноватой воды – я не чувствовала уже давно.

Люди ходят туда–сюда по пляжу. Забираются на скалу. Спускаются, совещаются. Разные люди. Не всегда понимаю, о чем они говорят, но очень часто упоминается маяк.

А может, нет никаких людей и я схожу с ума от голода.

Морская вода очень сильно жжет. Интересно, я понравлюсь ему? Надеюсь, он хотя бы выслушает меня, прежде чем брезгливо отвернуться.

Никто не верит, что он жив, но я в этом уверена. Он приходил ко мне во сне, очень много раз. Ему было больно, но он выжил. Мне тоже больно. Очень, очень больно, но я должна выжить. Другого выхода для меня нет.

–

Маяк дышит. Ближе. Ноги неверно несут все ближе к Маяку. Кавычки были неуместны. Это Маяк, и он жив черными бабочками. Их жизнь, их жизнедеятельность. Они гнездились в досках Маяка, как невидимые пометки философа между строк его главной книги. Только их и стоит читать. Черные бабочки, черный гул мертвых партизан позади.

Конец ознакомительного фрагмента.