Чтение онлайн

Они медленно продвигались к выходу. Их останавливали, с ними разговаривали, жали им руки, целовали в щеки. Наконец они вместе с Джимом вышли на улицу, и на них сразу навалился гул транспорта, а в глаза ударил яркий солнечный свет. Люди, безучастные к их трагедии, продолжали суетиться, занимались обычными будничными делами.

– Мне так жалко миссис Уилкс, – вдруг произнес Джим.

– Кого? – непонимающе переспросила Оливия.

– Жену пилота, – сказала Энни.

– Ах да, конечно.

– У нее был такой печальный вид, – проговорил Джим. – И виноватый.

– Но ведь его ни в чем не обвиняют, правда? – спросила Энни.

– Разумеется, нет, – сказала Оливия. – Технические неполадки. Он ни в чем не виноват.

– И все равно ее ужасно жалко, – пробормотала Энни, – бедняжка.

Оливия взглянула на Энни. Лицо Энни было совсем бледным, и Оливия вспомнила, какое отрешенное, безжизненное лицо было у Энни на вечере у Орбахов.

– Энни, с тобой все в порядке? – мягко спросила она.

– Не совсем. А с тобой?

– Нет, – призналась Оливия. – Думаю, что нет.

– Разве может быть по-другому? – сказал Джим. Оливия помолчала в нерешительности, потом спросила:

– Что вы делаете послезавтра? Вы будете заняты?

– Нет, – ответил Джим. – Я уезжаю только в следующий понедельник.

– Энни?

– Нет, я тоже не занята.

– Я думаю, мы должны туда съездить, – сказала Оливия.

– Куда? – спросил Джим, хотя прекрасно понимал, о чем она говорит.

– Туда, где это случилось. – Оливия немного помолчала. – Только мы, и никого больше. Я хочу там быть, хочу сказать «до свидания». Мне кажется, это нам поможет.

– Боюсь, я этого не выдержу, – задумчиво проговорила Энни.

– А мне кажется, мы должны туда подняться, – настаивала Оливия.

– Нам понадобится альпинистское снаряжение, – вставил Джим. – Там довольно высоко.

– Тебе необязательно ехать, Энни, – добавила Оливия. – Это просто идея, ничего больше.

– Можно я подумаю? – отозвалась Энни.

Два дня спустя они поехали на север, вырвавшись из объятий сочувствующих родственников и знакомых. Они добрались поездом до Ньюкасла и наняли машину. Справляясь с картой местных автомобильных дорог, проехали столько, сколько смогли, а потом пешком совершили восхождение на Дьюксфилд-Фелл. И Оливия, и Джим не спускали глаз с Энни, зная, что из них троих она наиболее уязвима в эмоциональном отношении. Но в тот день она полностью владела собой и, казалось, была готова к тому, что их ожидало, не хуже остальных.

Взобравшись наверх, они увидели одновременно и очень мало, и очень много. Там не было ни единого обломка, ни кусочка металла или стекла, ни пятнышка крови. Но осталась воронка, образовавшаяся от падения вертолета, осталась искореженная и опаленная земля вокруг нее.

Был август, был разгар лета, был ясный солнечный день, но всем троим казалось, что птицы вокруг молчат, что на вершине царят холодные ноябрьские сумерки. Когда они видели кадры хроники, когда присутствовали на дознании – даже когда они видели, как комья земли падают в могилы, – жестокая истина смерти не вполне доходила до их сознания. Но здесь было то самое место, где жизнь покинула их родителей, где жаркое пламя пыталось поглотить бесчувственные тела, пока его не погасил холодный дождь Нортумбрии.

– Наверное, мне лучше уйти, – через некоторое время проговорила Энни.

– Хорошо, – отозвалась Оливия.

– Я могу пойти одна, если вы с Джимом хотите остаться.

– Нет, не можешь, – быстро возразил Джим. – Нам надо держаться вместе. Я тоже готов идти. – Он взглянул на Оливию. – А ты?

– Я еще немного задержусь. Вы идите.

– Мы далеко не уйдем, – сказал Джим. – Ты уверена, что с тобой все будет в порядке?

– Конечно, – ответила Оливия.

Она дождалась, пока они уйдут, потом села на землю. Она был рада, что они пошли вместе с ней, но теперь она была рада, что осталась одна. Теперь она могла сделать то, чего ей так хотелось, – приникнуть к земле, чтобы оказаться как можно ближе к тому месту, где погибли ее родители, и попрощаться с ними как должно.

Она положила ладони на прохладную землю, закрыла глаза. Она думала о своих родителях. Она думала об Эмили Сегал – враче, жене, матери, яркой личности, об Артуре Сегале – филантропе, муже, отце, собирателе воспоминаний и красивых вещей. Они были такими занятыми людьми, жили полной, насыщенной жизнью, но всегда находили время друг для друга и для дочери. Они давали ей так много – любовь и утешение, дружбу и совет. Это жестоко, думала Оливия, им пришлось умереть такими молодыми, когда они еще так много могли сделать. Но здесь, на этом месте она вдруг поняла, что у них по крайней мере не было времени испугаться смерти и что ушли они из жизни вместе, как и жили.

Все трое остановились на ночь в деревенской гостинице, потому что не особенно спешили возвращаться в Лондон – им и так недолго оставалось быть вместе. Джим собирался поступить в Гарвардскую школу бизнеса, Оливия должна была уехать в Париж изучать французский язык в Сорбонне, а Энни ничего не оставалось, как зализывать раны в доме Олдричей в Сан-Франциско. С неожиданно острым чувством грядущей утраты они поняли, что это их последний шанс побыть втроем.

Они пообедали в ресторане, было много вина – даже Энни выпила целый бокал, – потом поднялись в номер Оливии, потому что он был самым большим. Оливия и Джим пили еще коньяк, к которому они не привыкли. Неожиданно они начали говорить, говорить открыто и честно о своих чувствах, о своих страхах. Они отчетливо понимали, что основа, на которой формировались их личности, рухнула, люди, которые были готовы ради любви к ним сделать все, что угодно, исчезли.

– Мы поссорились, – вдруг раздался голос Энни, сидевшей в углу.

Оливия вздрогнула от неожиданности:

– Кто?

– Мы с отцом.

Энни вскинула голову, в глазах ее блестели слезы. Оливия вдруг поняла, что говорили только она и Джим и только сейчас вступила молчавшая до этого Энни.

– Когда я видела отца в последний раз, мы жутко поссорились.

Джим, сидевший на кровати, и Оливия, устроившаяся на полу, молчали. Они оба чувствовали, что любое слово может спугнуть Энни.

– Все произошло из-за того вечера, – продолжала Энни. – Просто глупый спор. Он не хотел, чтобы я туда пошла, а я сказала, что мне уже восемнадцать и он не имеет права меня не пускать. Он уступил, и я была ужасно рада, что все кончилось, потому что до этого мы почти никогда не ссорились. Но потом он опять принялся за свое – что я должна надеть, да как туда добираться, да как и когда вернуться домой.

– Все отцы так себя ведут, – заметила Оливия, поставив рюмку с коньяком на ковер.

– Я знаю, – сказала Энни, – но раньше меня это не задевало. Просто в тот день со мной что-то случилось, я вышла из себя и никак не могла остановиться. Мы спорили и спорили. Даже когда он говорил вполне разумные вещи, я находила возражения.