Чтение онлайн

– Ты этого и добиваешься, да? – шепнула Олив во тьму.

Ответа не было.

Олив тряхнула сначала одной ногой, потом другой. На них ничего не было – уже не было, по крайней мере. Сделав глубокий дрожащий вдох, она вернулась к делу.

Вокруг снова поплыли серые сгустки тени с длинными хлесткими хвостами. У одних были клювы, длинные носы, у других когти, которые с силой рассекали темный воздух. Девочка не обращала на них внимания – или делала вид, что не обращает. Они всего лишь пытались отвлечь ее, запутать. Настоящая опасность по-прежнему таилась во мраке, не давая себя увидеть. Она опять принялась мычать «Пусть солнышко сияет» нарочито беззаботно, двигая и расставляя мебель.

Однако становилось все труднее бороться с холодом. Тело била жестокая дрожь, и Олив очень боялась что-нибудь опрокинуть. Пальцы на ногах – особенно на босой – казались мертвыми, будто камешки. Она уже даже холода в них не чувствовала. На руках пальцы едва шевелились и так онемели, что страшно было, как бы не разбились на осколки. Медленно подтаскивая дребезжащее зеркало к центру комнаты, Олив думала, что долго не продержится. Ресницы, влажные от быстро остывающего дыхания, то и дело смерзались.

Наконец все было расставлено по местам. Девочка вытащила на самую середину чердака подушечку для ног и замерла, держа лампу у колен.

Трудно было замереть на одном месте без движения. Как только она остановилась, холод усилился десятикратно и темнота сгустилась, окутав ее, твердая, как камень. Девочка понимала, что даже если попытается, уже не сумеет пошевелиться.

– Олив, – раздалось в темноте. Теперь это был уже не шепот, а густой, низкий голос – мужской голос. Словно камни терлись друг о друга в очень глубоком, темном колодце. – Олив, идем со мной.

У Олив дрогнула нога.

– Нет, – шепнула девочка.

– Подойди, – приказал голос.

На этот раз слегка дернулись обе ноги.

– Нет, – повторила Олив уже громче. – Я не стану к тебе подходить, чтобы ты вытолкнул меня из окна.

В темноте за спиной раздался смех.

– Что ж, хорошо, – согласился мужчина. – Я просто думал, что ты захочешь оказаться подальше от всех этих пауков.

Сначала она почувствовала их на щиколотках, потом на коленях, потом везде: сотни крошечных лап шевелились, карабкались и ползали по всему телу с ног до головы. Олив зажмурила глаза. Если сейчас закричать, они пролезут в рот. Больше всего на свете ей хотелось включить лампу и убедиться, что пауки все ненастоящие, но тогда весь план бы провалился. А это была ее последняя надежда.

«Это не по правде», – строго сказала себе Олив. – «Не по правде, не по правде, не по правде…»

Вдруг все копошащиеся лапки разом пропали. Она глубоко вдохнула.

– Ты храбрая девочка, Олив, – произнес голос. – Это одно из немногих твоих достоинств, согласна?

В животе тихонько и противно екнуло.

Голос продолжал говорить, звуча все тише, все ближе:

– Твои родители будут гадать, куда это ты пропала. Какое-то время, конечно. А потом они утешатся. Быть может, заведут другого ребенка. Который будет… больше отвечать их надеждам. – Голос сочувственно вздохнул. – Уж я-то знаю – дети могут оказаться ужасным разочарованием.

Олив с трудом заставила себя выдавить:

– Они не забудут. Они станут меня искать.

– А кто еще? – прогудел голос у самого плеча, но, обернувшись, она никого там не обнаружила. Голос меж тем продолжал: – Есть во всем мире еще хоть кто-нибудь, кто будет скучать по тебе, когда тебя не станет?

– М… Мортон будет, – заикаясь, прошептала девочка.

– Мортон пошел бы с кем угодно, лишь бы выбраться из картины. – Голос мрачно усмехнулся. – И если бы у него был выбор, это была бы не ты.

– Коты… – шепнула Олив.

– Ах, да, коты. Если честно, коты просто хотят избавиться от меня. – Казалось, голос теперь доносился откуда-то из-под ее колен. – Когда все будет кончено, они позабудут о тебе еще скорее, чем твои бывшие одноклассники.

Олив едва смогла вдохнуть ледяной воздух.

– Откуда ты про это знаешь? – вырвался вопрос крошечным облачком пара.

Голос снова рассмеялся.

– Сколько школ ты сменила, и ни в одной никто не сказал: «А где та, как ее, Олив Дан… вуди?» Они давным-давно забыли твое имя. Некоторые его даже не знали. Почти никто и не заметил, что тебя уже нет.

Олив почувствовала, как мрак начинает пробираться в нее саму. Он струился в глаза, в уши, просачивался сквозь кожу, и вот внутри уже стало совсем темно. Весь мир был темным и пустым, сплошь в дырах, оставленных людьми, которых она даже не знала. Осталась только темнота. Темнота и что-то крошечное, что Олив пыталась вспомнить – но оно все выскальзывало из хватки, будто летящая на ветру пушинка.

– Спроси себя, Олив: кто заметит? Кому будет не все равно, если ты вдруг… исчезнешь?

В застывшем воздухе затанцевал едва ощутимый теплый ветерок. Выходит, крошечное чердачное окно открыто.

– Какая прекрасная сегодня луна! – произнес голос. – Как раз довольно света, чтобы рассмотреть картины. Они ведь все по-прежнему здесь. Иди, погляди.

Олив услышала, как холсты легонько стучатся друг о друга. Олдос МакМартин – или что это было за существо – просматривал стопку картин, в которой она нашла Балтуса.

– Я даже позволю тебе выбрать, Олив. Можешь сама решить, в какой картине тебе хотелось бы остаться. Или я могу написать что-нибудь новое – специально для тебя. – Голос снова опустился до шепота. – Ты ведь уже представляла себе такую жизнь, правда, Олив? Иногда тебе так хочется спрятаться в картине и не думать о реальном мире, разве нет?

Она не ответила. Не могла ответить. Однако где-то в самом дальнем и темном уголке ее разума тихий голос прошептал еле слышное «да».

Воздух, ледяной, словно из морозильника, окутывал лицо. Олив закрыла глаза, подпуская темноту все ближе. Та оттолкнула пушинку куда-то, где до нее было не дотянуться. Может, лучше вовсе перестать сопротивляться, не пытаться больше вспомнить эту пушинку?

Изморозь на ресницах начала превращаться в тяжелые кристаллы льда. Одежда застыла, громоздкая и твердая, словно камень. Ужасно хотелось спать. Темнота под веками была куда теплей и уютней, чем мрак чердака. В ней можно было отдохнуть. Можно было просто провалиться в сон, и тогда все было бы кончено.