Чтение онлайн

– Ни отца, ни матери я не помню, - рассказывала меж тем Ольга.
– Так, чуть-чуть разве... Отец перед самой войной помер, не знаю с чего. А мать под бомбежкой пропала, как мы из-под Смоленска эвакуировались. В деревне там жили. Привезли в детский дом - недалеко тут, в районе, болела долго... Я это к чему? В восьмой класс как перешла, мне уж восемнадцать доходило. Девка против других-то. Стыдно, да я еще к той поре выправилась. Ушла после восьмого в ФЗО, - все думаю, надо самой на ноги вставать... Кончила - сюда, в Пензу направили. Очень мне это понравилось - каменщицей. Кладешь и с каждым кирпичом в небо все выше поднимаешься. Весь день на воздухе. Прежде-то у меня что-то с легкими было. Слабые, что ли, говорили. А тут все ровно рукой сняло. Стою на верхотуре, дышу - ну, словно вон газировку пью, аж пощипывает! Налилась, что вон яблочко, озорная стала. Ребята, бывало, подкатятся, как двину - кубарем летят!.. А жила в общежитии, трое еще со мной в комнате. Славненькие такие пигалички, я у них вроде матери либо старшей сестры была. Как скажу - так и будет!..

Отчетливо донесся легкий смешок, вызванный какимто воспоминанием, и снова поплыл неторопкий напевный голос:

– Дело у меня сразу пошло. Старательная, силушкой бог не обидел, да в бригаду еще хорошую попала. К Аверьянычу, к Воробьеву-то нашему. Вот, скажу тебе, мастер был! Все с шуточкой, с прибауточкой, - покажет, подскажет, и выходит, что это ты сама до всего додумалась. Через год я у него правой рукой была, даром что моложе всех в бригаде... Ну вот. Обвыклась, обшилась, приоделась, - все ровно хорошо и лучше не надо. А человеку-то всегда что-нибудь надо... Двадцать первый год пошел, по-нашему, по-деревенски, - почти что перестарка. Гнездо, думаю, вить пора, ребеночка завести. У сирот, видно, стремление к своему гнезду сильнее, чем у тех, кто прямо от папы с мамой на свою дорожку вышел... А с кем его вить-то, - не одной же? Ребят, правда, в общежитии хватало, да все неподходящие. ФЗО либо ремесленное только кончили, нынче здесь, завтра в армию. В голове ветер, разве им еще про семью думать? Зеленые. Поцеловаться либо ненароком за пазухой пощупать, - больше и на уме ничего нет. А мне это уже без надобности. Пока, бывало, по коридору до кухни добежишь, всю руку отобьешь... Что смеешься, не правда разве?

– Правда, потому и смеюсь, - тихонько отозвалась Клавдия.
– Очень похоже.

– Это, наверно, у всех похоже, - усмехнулась и Ольга; опуская что-то лишнее, она помедлила, голос ее построжал.
– С Петром со своим я на Западной Поляне встретилась. Там тогда первый квартал заложили, он кладовщиком на складе работал. За рукавичками пошла. Потом -еще раз ли, другой на склад зачем-то ходила. В автобусе вместе с работы попадали... Что старше - это ничего, мне даже нравилось. А вот что молчит все время, никак, бывало, не привыкну. Столкнемся на стройке - кивнет и мимо. Только глазищами зыркнет. В автобусе едем - опять молчит. Словно ему цементом скулы схватило. Только когда водочкой от него потянет, тогда слово и обронит.

– С ним и сейчас не разговоришься, - вставила Клава.

– Что ты!
– не согласилась Ольга.
– Сейчас-то отошел, человек как человек. Тогда бы поглядела! Я ему, пока гуляли, всю автобиографию выложила. А он про себя - опять же молчок. Начала допытываться пошучивает: "А зачем тебе надо? Вот он, я - весь перед тобой".

Ну, говорю, хоть про родителей расскажи. Где они у тебя, кто? "Отец после войны скончался. Маманя в Подмосковье живет. Вот женюсь, говорит, сюда ее перевезу".

Я сразу за другое: а до этого, мол, где работал? "Мало ли где, говорит, - земля большая". И тоже на другое: "Мороженого хочешь"?

– Скрытный.

– Еще какой! Поженились, и то не все про него знала. Да и выходить-то из-за этого боялась. То вроде ясный вон как день, то будто лес темный. Разбери его. Из девок, думаю, уйти легко, а назад в девки не воротишься.

Казнись потом.

– Я-то своего с мальчишек почти знала, - с затаенной болью сказала Клавдия.
– Учились вместе. А видишь, как ошиблась.

– Ты погоди на человека раньше времени крест ставить, - убежденно остановила Ольга.
– Человека всегда повернуть можно.

– Повернешь!.. Тебе-то, слушаю, и поворачивать ничего не пришлось.

– Так думаешь?
– Ольга усмехнулась.
– А я тебе скажу, это все прибайки, а байка впереди. И потрудней водочки все обернулось, хотя с нее, с водочки-то, и началось... Сначала-то ровно все хорошо было. Сняли частную квартиру, переехали, работаем. На работу - вместе, с работы - вместе. Я уж и привыкать стала, что молчун он.

А тут он и разговорился! Опять с дружками своими прежними столкнулся. Что ни божий день, то выпивши. Откуда, на что? Зарплату всю до копеечки домой несет. Ну, раз там угостят, другой, третий, - когда-то и самому платить нужно. Да и характер у него не такой, чтоб на дармовщину прокатываться. Вижу - нечистое дело, а допытаться не могу. Пришел раз посильней выпивши, чем всегда, я и давай его! Думаешь, мол, не понимаю, что ловчишь ты в своей кладовой? А обо мне подумал, если о себе думать не хочешь? Дите будет - куда я с ним, если тебя посадят? Решетки-то, мол, побойся, если стыда не боишься!..

– Мой-то подрабатывает, - облегченно сказала Клавдия.

– Сидит, помню, за спинку кровати держится, сапоги снимает. А тут услышал про решетку-то - потемнел.

И про сапог забыл. "Да не,боюсь, я, - говорит, - твоей решетки. Был я уже там". Как был?! У меня, веришь, опустилось все.

– Надо же!
– испуганно ахнула Клавдия.

– "А так, - говорит, - за спасибо живешь два года на Чукотке вкалывал".
– Тут у него и хмель вроде весь вышел. Сказываю тебе - первый раз разговорился... Пришел он в сорок восьмом из армии, с япошками только захватил. Пришел весной, а зимой перед этим отец в воспитале скончался. После войны израненный весь был. Мать-то, конечно, подкосило, хворая. Поступил на строительство - завод какой-то строили, а тут подоспело на заем подписываться. Чего-то там у них туго пошло, наперед ли других хотели - не знаю уж. Комсомольцы и постановили побольше других подписаться. А он комсомолец был.

На себе-то одни штаны казенные, доноски, в дому - мать хворая. Он и отказался. Сколько, мол, подписал - будет, а больше не могу. Его на комитет, и давай мозги чистить! Молчал, молчал и сказанул что-то. Вот за это за самое и припаяли ему!

– Ой, ужас!
– тоненько ойкнула Клавдия.

– Ты вот что, Клавдюша, - словно спохватившись, другим, будничным тоном, попросила Ольга, - не болтай об этом. Кому надо знать - знают, а всем-то и знать нечего.

– Да разве я не понимаю?

– Освободили-то его досрочно! И бумажка на руках есть: "Ввиду отсутствия преступления". А все одно нехорошо, если б языками трепать стали. Горячий. Сорвется с места и меня сорвет.

– И поехала бы?
– с любопытством спросила Клавдия.

– Куда же я денусь?
– только что полный предосторожности и просьбы голос Ольги дрогнул.
– Для другихто я вроде в руках его всю жизнь держу. И сам, наверно, так думает. А того не знает: помани только пальцем - куда хочешь за ним помчусь. До сих пор. Хоть на край света, Хоть на Чукотку эту самую!

– Счастливая ты, подружка!
– завистливо сказала Клавдия.

– Счастливая, - спокойно подтвердила Ольга.
– Только за свое счастье досыта я побилась. Нет к нему, Клавдюшка, гладких дорожек. Было у меня, что думала, уйду от него.