Колдунья поневоле
Шрифт:
Ольга перевела взгляд на дорогу. Бричка катила не быстро и не медленно, судя по выбранному аллюру, кучер был опытный и заранее рассчитал, как преодолеет длинную дорогу. Генерал Друбецкой выглядел понурым и невыспавшимся и производил впечатление человека, полностью ушедшего в себя. Ну а на лице у кучера не было ничего, кроме привычной дорожной скуки.
Оно мгновенно изменилось, когда на дорогу высыпали Васька Бес с товарищами. Прежде чем кучер успел натянуть вожжи, на них уже повисли с двух сторон разбойнички, раздался пронзительный посвист, и все остальные кинулись к генералу. Тот, пребывая в расстроенных чувствах, слишком поздно попытался схватиться за эфес сабли, и обоих одолели, вытащили из брички с поразительной быстротой.
Дальше не было нужды смотреть. Ольга кинулась к шаткой лесенке и, пачкаясь многолетней пылью, спустилась вниз, в мучной туман, пробежала к двери мимо грохочущих жерновов. Выскочила наружу, как оказалось, в самую пору: на головы генералу и его кучеру успели накинуть мешки, и Васька Бес, серьезный и сосредоточенный, уже тянул из сапога кривой широкий нож – лезвие, отточенное и ухоженное, сверкнуло на солнце…
Судя по всему, Беса наставляли действовать быстро и решительно – он даже не пытался, вопреки своему всегдашнему обыкновению, сыпать прибауточками и насмехаться над очередными пленниками… Ольга выпрямилась, покрепче утвердилась на ногах, собрала силу, как уже умела, – и незамедлительно обрушила ее на разбойничков, так и не успевших к ней обернуться.
Ничего вроде бы не произошло посреди ясного солнечного утра – но шестеро, словно огретые по темечку некоей невидимой тяжестью, враз опустили руки, замерли, легонько пошатываясь, с видом совершеннейшего отупения.
Злобная веселая радость играла в ней, как пузырьки в бокале хорошего шампанского. Ольга быстро отделила подвергшихся нападению путников от нападавших и, грубо подталкивая движениями поднятых ладоней, погнала разбойников к берегу. Пятеро шагали послушно, не доставляя хлопот, а вот с Васькой Бесом временами приходилось повозиться: Ольга ощущала явное сопротивление, идущее словно бы не от Беса, а от некоей малой точки, слышала странное повизгивание, недовольное, скрипучее. Ох, похоже, не врали насчет табакерки… Что-то мелкое, но сильное и назойливое изо всех сил пыталось ей мешать, чем напоминало комара, вьющегося в темноте над ухом. Она даже ощутила явственный укол в ладонь, весьма болезненный – и, рассердившись, показала все, на что способна, невидимой жесткой сетью теснила шестерых к берегу, одновременно послав в глубину нечто вроде окрика…
Прозрачная зеленоватая вода потемнела, что-то обширное поднималось к поверхности, тяжело клубясь и разрастаясь – и над водой лохматыми языками поднялась тварь. При дневном свете она была столь же бесформенной, как давеча ночью – клубы тяжелого мрака, в котором вязнул взгляд, колыхание темных струй, вызывавшее омерзение где-то под ложечкой…
А потом эти струи накрыли шестерых, и на берегу на несколько мгновений водрузилась странная фигура: огромная черная клякса, из которой торчали шесть черных подобий человеческих фигур. Затем все это слилось в один ком, который, еще недолгое время полежав, стал широким потоком утягиваться в реку, удивительно напоминая выливаемую из ведра краску. Поток лился медленно, отяжелело, сыто…
Ольга, не глядя, протянула назад руку и, ощутив тяжесть баклажки, направила ее горлышком к реке. Напряглась и сосредоточилась. Она и сама не могла бы объяснить, что сейчас проделывала – словно бы старательно тянула удочку, на которую клюнуло нечто тяжеленное, слабо сопротивлявшееся: ничего похожего на яростный отпор сильной рыбы…
Черная струя, появившаяся из реки, потекла в горлышко баклажки, сразу начавшей холодеть. Пальцам было зябко, но, в общем, можно и вытерпеть…
Сколько это продолжалось, определить было трудно, тем более что черная струя сопровождала свое плавное течение странными полузвуками-полуощущениями, для человека неприятными и порой даже болезненными, так что время от времени приходилось зажмуриваться и затыкать уши – мысленно…
Наконец и это кончилось. В руках у Ольги осталась тщательно закупоренная медная баклажка, потяжелевшая так, словно ее залили «живым серебром», сиречь ртутью, до самого горлышка. И что-то внутри словно бы бурлило, колыхалось, и в ладони появились непонятные покалывания…
Плотно вставив пробку и забив ее ладонью изо всех сил, Ольга облегченно вздохнула – словно свалила с плеч тяжеленную ношу. Явная гордость собой присутствовала, что уж там…
За спиной не без сарказма заговорил Джафар:
– Ну и что вы теперь, госпожа моя, намерены делать с этим сокровищем? Какой от него толк в нашем хозяйстве?
Ольга сосредоточенно опутала горлышко словом, как полотном, завязала узел. Ответила устало:
– Как выражаются наши мужички, в хозяйстве и бечевочка пригодится… Пусть себе лежит где-нибудь в уголке, все лучше, чем на воле…
Она направилась к генералу Друбецкому и сорвала у него с головы мешок. То ли у ее заклинаний был какой-то побочный эффект, вогнавший путников во временное оцепенение, то ли они сами впали в некое подобие столбняка – но оба только сейчас опомнились, зашевелились, глянули осмысленно. Кучер, обведя окрестности недоуменным взглядом и убедившись в полном отсутствии опасности, принялся размашисто креститься. Генерал владел собой получше, но все же выглядел оторопелым.
– Ольга Ивановна? Да как же это… что это… Где они?
– Вам определенно ворожит кто-то, господин генерал, – сказала она весело. – Я как раз ехала мимо, и они, должно быть, испугались конского топота – за ними ведь полиция принялась охотиться всерьез. Видели бы вы, как они порскнули в чащобу, словно зайцы из мешка…
Видя, что взгляд генерала задержался на баклажке, Ольга как ни в чем не бывало повесила ее на пояс и продолжала самым естественным тоном:
– Ну что же вы стоите? Разбойники сбежали, дорога свободна, можно и ехать…
Кучер, как солдат, получивший военный приказ, проворно полез на козлы. Генерал медлил. Он озирался так, словно пытался усмотреть в окружающем некую подсказку, ответ на все странности.
– Все произошло так молниеносно…
– И столь же молниеносно кончилось, – сказала Ольга безмятежно. – Вас ничто более не задерживает, можете ехать… – Она подошла к генералу почти вплотную и добавила тихо: – А там, в Петербурге, сделайте то, что намереваетесь сделать, без малейшего промедления, убийц выдавать никакой не грех, а обязанность порядочного человека…
Будь он мужиком, смело можно было бы сказать, что Друбецкой на нее вылупился. Но он как-никак числился среди столбового дворянства с Рюриковичами в отдаленных предках, а потому вульгарные мужицкие словечки как-то не подходили. Но все же именно так и следовало его лицо охарактеризовать…
– Ольга Ивановна, я решительно не понимаю…
– Все вы понимаете, господин генерал, – сказала она тихо. – Что не хотите вновь путаться с мятежом – совершенно правильно. Но и оставлять всю эту компанию на свободе никак не следует, они ведь решатся на что-то еще. А вы присягали государю императору…