Колдунья
Шрифт:
— А что же… прочее? — спросила она, оглядываясь.
— А никакого прочего, — не моргнув глазом, ответил Степка. — Одни господа, и только…
Дальнейший разговор невозможно было поддерживать, не выпадая из роли благовоспитанной невинной барышни, и она прошла мимо. Но удивление осталось. Развлекательные выезды князя с гостями в Богдановку обставлялись совершенно иначе: туда с утра отправляли лакеев, корзины с вином и съестными припасами, поваров и, главное, граций в немалом количестве, а также музыкантов. Подобные предприятия в силу своего размаха готовились загодя, и о них было заранее известно всему дому — но сейчас ничего подобного не было. Хозяин и гости ни с того ни с сего отправились за двадцать верст… зачем? Это было достаточно интригующе — и Ольга с радостью вспомнила, что теперь у нее есть возможность потешить любопытство…
А пока что были дела и поважнее. Поднявшись к себе, она удобно устроилась в кресле и позвала:
— Джафар!
Турок почти моментально возник перед ней, подтянутый, бравый, улыбавшийся не без дерзости.
— Госпожа моя…
Мило ему улыбаясь, Ольга достала из-под кафтанчика потемневший сосуд с арабской вязью по пузатым бокам, подняла руку и что есть силы шарахнула им об пол. Сосуд подпрыгнул, как мячик, потом еще несколько рази с грохотом покатился под столик.
На Джафара эта манипуляция произвела ошеломительное действие — на несколько секунд вместо него возникла странная, колеблющаяся, дергающаяся фигура, в которой невозможно было угадать ни малейшего сходства с каким бы то ни было одушевленным или неодушевленным предметом. Полное впечатление, что джинна закрутило в узел, а потом этот узел хорошенько повертело в воздухе, будто подхваченную порывом ветра тряпку.
Когда Джафар вновь обнаружился в своем прежнем обличье, он выглядел не лучшим образом: лицо страдальческое, бледное, руки-ноги дергаются, вид пришибленный, угнетенный, ошеломленный…
— Ну, каковы впечатления? — спросила Ольга, сдвинув брови.
— Госпожа моя! — воззвал Джафар неподдельно жалобным голосом. — За что такое обращение? Наизнанку выворачивает…
— Это еще цветочки, сударь, — сказала Ольга со всей суровостью, на какую была способна. — А могут быть и ягодки. Если я вам прикажу должным образом, вы смирнехонько вернетесь в сосуд, верно ведь?
— А куда ж деться? — убитым голосом подтвердил джинн.
Ольга безжалостно продолжала:
— А потом кувшин можно на совесть заткнуть пробкой и преспокойно выкинуть в реку. На середину, где поглубже. С произнесением соответствующего заклятья, объявляющего, что я, сокол мой иноземный, отказываюсь от твоих услуг. И выйдет тебе полная отставка, как солдату после двадцати пяти лет службы, и будешь ты совершенно свободен… Нужна тебе свобода?
— От такой свободы вы уж меня избавьте… — с искренним страхом промолвил Джафар.
— Не хочется?
— Категорически!
— Ничего удивительного, — сказала Ольга. — С одной стороны, будешь ты совершенно свободен. С другой — лежать тебе на дне реки, пока кто-нибудь не вытащит… а случиться это может очень и очень не скоро, лет сто пройдет… Что ежишься? Даже поболее, чем сто?
— Случалось и гораздо поболее, — признался нерадивый слуга.
В нем уже не было ни тени дерзости или своевольства — стоял, как солдат на смотру, глядя умоляюще, Уныло.
— Возможно, это будет слишком жестоко, — промолвила Ольга, словно рассуждая сама с собой. — Но мне такой слуга не нужен, не чувствую я в тебе особенной надобности, уж прости за прямоту. Когда от тебя требуется помощь, изворачиваешься и не хочешь дать совета… хотя, чувствую, прекрасно знаешь, как добиться того, что мне нужно. Да вдобавок беспрестанно хватаешь за бока и пристаешь с пошлостями… Ни пользы от тебя, ни толку. А если так, какой смысл тебя держать на службе? Иди на все четыре стороны…
— Госпожа моя! — патетически воззвал Джафар. — Простите на первый раз! Такая уж натура, никак не в состоянии удержаться, оказавшись рядом с прелестницей, каких давно…
— Опять? — грозно нахмурилась Ольга.
— Простите, тысячу раз простите! Виноват, недооценил вашей твердости и хватки, позволил себе неприглядное поведение… Клянусь, в последний раз!
— Ну ладно, — сказала Ольга. — Я вообще-то не злая, только если меня допекут… Поверю, так и быть. Но — до первого замечания, и это уже не шутки. Уяснил?
— Накрепко!
Ольга встала, подобрала кувшинчик и, вернувшись на прежне место, рассеянно им поигрывала, временами постукивая пузатым бочком по подлокотнику, отчего Джафар всякий раз вздрагивал, передергивался и в конце концов умоляюще протянул:
— Госпожа моя, оставьте… Я, право, осознал…
— Посмотрим, — сказала Ольга, отставив кувшинчик так, чтобы был под рукой. — Итак… Есть какое-нибудь средство защитить Татьяну от этой нечисти? Я имею в виду, средство, которым я сейчас могла бы воспользоваться?
— Есть, — признался Джафар с печальным видом. — Только должен вас предупредить, хозяйка: защитить-то оно защитит, но они непременно узнают, кто его применил, и могут нам причинить множество неприятностей…
— Могу тебя обрадовать, — усмехнулась Ольга. — Они уже знают, кто я, и намерены со мной, я подозреваю, подраться…
— Правда?
— Очень мне нужно тебя обманывать…
На турке лица не было.
— А ведь как спокойно и беспечально жилось у Сильвестра Фомича… — протянул он уныло. — Особых трудов не требовал, в чужие дела не мешался, благородного витязя из себя не строил, спасать никого не рвался и уж тем более не связывался с существами, которые нас с вами могут растереть в пыль… Какая была жизнь — тихая, размеренная, спокойная…
— Ну, я же тебе предлагаю прекрасный выход, — сказала Ольга. — В кувшин — и в реку. Авось новый хозяин тебе попадется не такой беспокойный, как я…
— Нет уж, предпочитаю рисковать… Вы, прелестница, и не представляете, какая это мука — долгие годы сидеть в проклятом кувшине, мучиться неизвестностью…
— Ну, тогда не ной, а занимайся делом, — сказала Ольга без особой жалости. — Вот, кстати… Что это за тварь в реке, про которую мне говорил помольщик? Которая живет рядом с мельницей. Он жаловался, будто она стала подниматься со дна, чего-то требовать…