Колдунья
Шрифт:
Генерал передернулся:
— Представляю себе…
— Не представляете, — сказал камергер. — Совершенно не представляете, это все были цветочки, а ягодки и в самом деле очень быстро могут свести с ума… Давайте о деле. Я вовсе не собираюсь заставлять вас вернуться в известное вам общество. В конце концов, вольному — воля… Но мне категорически не нравится, что вы предпринимаете недвусмысленные шаги к тому, чтобы выдать кое-какие известные вам замыслы и планы… Вы ведь уже начали предпринимать кое-какие шаги в этом направлении, готовить почву, не отпирайтесь. Рассказать вам, о чем вы говорили с Кирсановым, или передать полностью вашу беседу с генералом Берхгольцем? Вы крутитесь вокруг Тайной канцелярии…
— И даже ведет интересные беседы с нашим стихоплетом Алексеем Сергеевичем, — сказал тихо вошедший граф Биллевич. — Интригующие, я бы сказал, беседы… Ничего еще не сказано прямо, но господин генерал, тут и гадать нечего, определенно готовит почву для того, чтобы выложить всё…
— Я же не слепой, — сказал Друбецкой угрюмо. — Я прекрасно понимаю, что вы задумали. Не зря же вы принялись так обхаживать этого болвана Вистенгофа. Представляю, для чего вам понадобился флигель-адъютант императора…
— Ваша проницательность делает вам честь, — криво усмехнулся Биллевич. — Но сдается мне, что вы зарвались, милейший… В конце концов, что вам император? Отец родной? Совсем недавно вы хладнокровнейшим образом участвовали в заговоре, имевшем целью штыками свергнуть его с престола, а потом вдруг стали добропорядочным, словно немецкая булочница… Не будем толочь воду в ступе. Назовем вещи своими именами. Вы человек умный и прекрасно уже понимаете, с кем столкнулись. Против обычных заговорщиков у вас, согласен, были бы все шансы… но не против нас. — И помолчав, он продолжал деловито, сухо: — Давайте расставим все точки. Если вы еще хоть единым словечком попробуете кому-то хотя бы намекнуть о том, что вам известно, против вас будут играть всерьез. Понимаете? Всерьез. И дело кончится вовсе уж печально, добро бы для вас одного, но ведь и для всего вашего семейства… Разумно ли ради каких-то притянутых за уши принципов рисковать родными и близкими? Ни один император не в состоянии вам их вернуть, не забывайте… Я не собираюсь уговаривать вас, словно красну девицу, я просто-напросто рисую вам безрадостные перспективы, способные воспоследовать в том случае, если вы проявите упрямство. Или вы полагаете нас людьми, способными пугать напрасно?
Воцарилось молчание. Генерал наклонился вперед, ссутулившись, уронив голову, в его руке дымилась забытая сигара.
— Будьте вы прокляты, — сказал он глухо. — Вы мне не оставляет выбора…
— Напротив! — воскликнул Биллевич, потрепав его по плечу. — Мы вам предоставляем прекрасный выбор: наслаждаться жизнью, делать карьеру, пребывать в лоне семейства… Все зависит от вас самого.
— И, в конце концов, ваши терзания будут недолгими, — поддержал камергер. — Скоро это решится…
— Значит, все-таки маневры? — спросил генерал, не поднимая головы.
— Да какая вам разница? — пожал плечами Биллевич, похлопывая генерала ободряющим жестом. — Все идет помимо вас, вдали от вас, от вас же самого требуется одно: успокоиться и перестать заниматься тем… чем вы пытались было заняться. И все будет прекрасно. Никто не пострадает, ни вы, ни ваши близкие… — он усмехнулся. — Я не буду брать с вас никаких клятв — это совершенно ненужные пошлости… Вы уже имеете представление о наших возможностях. Поэтому буду краток: если ты, сукин сын, и дальше станешь болтать о чем не следует, то проживешь еще достаточно долго, чтобы увидеть, какие интересные вещи будут происходить с твоим семейством… Уяснил?
Генерал кивнул, не поднимая головы, с видом сломленным и безучастным. Конец, подумала Ольга, покидая курительную. На Друбецкого — никакой надежды, отныне действовать придется исключительно самой…
Выходя из-под дерева, она краем глаза уловила слева какое-то неправильное шевеление и резко отпрянула.
Змеиная голова, зеленая и плоская, с буграми над крохотными глазками, проворно втянулась назад в переплетение корявых ветвей и длинных вислых листьев. И тут же справа выметнулась вторая, на длинном извивавшемся теле, покрытом буро-зеленой чешуей, сплетавшейся в причудливые узоры.
Ольга отбила ее точным ударом, нанесенным, конечно, не рукой. И, приподняв обеими руками подол бального платья, кинулась бежать к выходу — похоже было на то, что ее наконец-то обнаружили и остались этим крайне недовольны…
С противным шипением змеи выбрасывали головы то справа, то слева, разевая пасти до невероятных пределов, целя белоснежными, изогнутыми ядовитыми клыками, грозя порхающими раздвоенными языками. Ольга отшвыривала их меткими ударами, и они отлетали прямо в чащу…
Наконец она оказалась на широкой беломраморной лестнице, где степенно прохаживали самые разные люди, ведать не ведавшие о тех потаенных страстях, что разыгрывались по углам гостеприимного и хлебосольного особняка. Настроение, в общем, было не столь уж мрачным: Ольга вновь убедилась, что эти типы не способны пока причинить ей ощутимого вреда, даже обнаружить ее присутствие не в состоянии, а значит, есть надежда выиграть: при всех оговорках и строгих правилах, которыми, как оказалось, связано колдовство, шансы все же имеются…
К ее радости, ротмистр Топорков пребывал на прежнем месте, все так же стоял у колонны со скрещенными на груди руками, словно аллегорическая фигура Уныния, а также Безответной Любви. Ольга не испытывала к нему особенного сострадания, поскольку прекрасно знала уже от лиц осведомленных, что подобные влюбленности случаются с ротмистром не менее дюжины раз в год, если не более, и являются скорее атрибутом гусарской жизни, нежели натуральными терзаньями…
— Василий Денисович, — сказала она, подойдя поближе. — Могу я вас попросить о небольшой услуге?
Бравый ротмистр охотно очнулся от любовной меланхолии, прищелкнул каблуками.
— О любой, Ольга Ивановна!
— Видите ли… — сказала она, глядя открыто и смущенно. — Завтра в Петербург прибывает мой кузен, Олег Петрович Ярчевский. Юноша молодой, застенчивый, в столице прежде никогда не бывал, и я за него чуточку опасаюсь: вы же понимаете, и соблазны большого города, и робость провинциала… Не были бы вы так любезны за ним присмотреть на первых порах? Пока он не освоится настолько, что я перестану за него беспокоиться?