Чтение онлайн

Генрих пересек палубу, приветствовал Якова коротким кивком и показал на пачку сигарет.

— Можно?

Яков протянул ему пачку и зажигалку. Нервничая, Генрих взял сигарету, закурил и сделал глубокую затяжку. Горький дым оцарапал ему горло. Он курил нечасто, и сейчас изо всех сил старался делать вид, будто получает удовольствие, разделяя его с товарищем. Ему крайне важно было произвести на Якова благоприятное впечатление. Однако он просто не знал, что сказать. Яков почти докурил свою сигарету. Еще немного, и он вернется внутрь. А возможность вновь остаться с ним вдвоем на палубе может больше и не представиться — так что пора начинать разговор.

— Рейс нынче спокойный.

Яков ничего не сказал. Генрих стряхнул пепел в море и продолжал:

— Это твой первый выход в море? На корабле, я имею в виду? Я знаю, что здесь ты впервые, но, может, тебе приходилось… бывать и на других судах. Таких, как это.

Яков ответил вопросом на вопрос:

— Сколько ты прослужил на этом корабле?

Генрих улыбнулся, радуясь тому, что разговор, похоже, завязывается.

— Семь лет. И многое изменилось за это время. Правда, я не знаю, к лучшему или нет. Эти рейсы раньше были такими…

— Какими?

— Ну… разными… веселыми. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Нет. Так что ты имеешь в виду?

Генриху пришлось объяснить. Он понизил голос до шепота, пытаясь увлечь Якова своим заговорщическим тоном:

— Обычно каждые два или три дня охранники…

— Охранники? Ты же сам — охранник.

Опасная оговорка: он намекнул, что держался особняком, а теперь его в лоб спросили, так ли это. Генрих пояснил:

— Я имею в виду себя, нас. Мы.

Выделив голосом местоимение «мы», он вновь употребил его:

— Мы заводили разговор с урками, спрашивали, готовы ли они сделать нам предложение, дать список фамилий, список политических, которые говорили всякие глупости. Мы спрашивали, чего они хотят взамен за эти сведения: алкоголь, табак… женщин.

— Женщин?

— Ты слышал о таком выражении — «сесть на поезд»?

— Напомни мне, о чем идет речь.

— Мужчины выстраиваются в очередь, чтобы близко пообщаться с женщинами-заключенными. Я всегда был последним вагоном, образно говоря. Ну, ты понимаешь, в шеренге мужчин, которые занимались этим по очереди. — Он рассмеялся. — Лучше уж последним, чем никаким, вот что я тебе скажу.

Генрих помолчал, глядя на море, упершись руками в бока. Ему очень хотелось взглянуть на Якова, чтобы увидеть его реакцию. Он нервно повторил:

— Лучше последним, чем никаким.

Щурясь в угасающем сумеречном свете, Тимур Нестеров всматривался в лицо молодого человека, который хвастался тем, что принимал участие в изнасилованиях. Этот щенок хотел, чтобы его одобрительно похлопали по спине, поздравили и уверили в том, что да, это были славные времена. Тимур находился здесь в качестве тюремного охранника, офицера по имени Яков Мессинг, и его инкогнито зависело от его умения оставаться невидимым. Он не мог позволить себе выделяться. И не мог поднимать шум. Он был здесь не для того, чтобы судить этого молокососа или мстить за поруганных женщин. Тем не менее ему было нетрудно представить, что сталось бы с его женой, попади она узницей на этот корабль. В прошлом ее едва не арестовали. Она была красавицей и полностью оказалась бы во власти этого молодого человека.

Тимур выбросил окурок в море и направился внутрь. Он уже подошел к двери надстройки, когда охранник окликнул его:

— Спасибо за сигарету!

Тимур приостановился, удивленный столь странным сочетанием вежливости и беспечной жестокости. На его взгляд, этот Генрих был совсем еще ребенком. И точно так же, как ребенок пытается произвести впечатление на взрослого, Генрих показал на небо.

— Будет шторм.

Наступила ночь, и на горизонте сполохи молний расцвечивали черные кляксы облаков — облаков, похожих на костяшки гигантского кулака.

Тот же день

Лежа на спине в темноте трюма, Лев прислушивался к барабанной дроби дождя по палубе. Корабль начал раскачиваться с борта на борт и с носа на корму. Он мысленно представил себе судно в виде стального пальца, короткого и толстого, устойчивого и медлительного. Единственной его частью, которая выступала над палубой, не считая дымовой трубы, была надстройка, в которой располагались кубрик и каюты экипажа и охраны. Лев решил, что возраст корабля тоже ему на руку: на своем веку тот повидал немало штормов и изо всех вышел победителем.

Его нары затряслись, когда в борт ударила волна, заливая палубу, — раздалось шумное хлюпанье и клокотанье, и Лев будто воочию увидел, как корабль на мгновение полностью скрылся под водой. Он сел на нарах. Шторм усиливался. Ему пришлось ухватиться руками за доски, чтобы не свалиться вниз, когда корабль сотряс очередной удар. В темноте послышались крики заключенных, которых качка сбросила с нар. Теперь его положение на самом верху стало крайне невыгодным. Деревянная рама была ненадежной и неустойчивой. Кроме того, нары не были прикреплены к переборкам или корпусу. Они запросто могли обрушиться, погребая узников под собой. Лев уже собрался слезть вниз, когда чья-то рука коснулась его лица.

За воем ветра и грохотом волн он не расслышал, как к нему кто-то подкрался. Он ощутил гнилостное дыхание мужчины, который хрипло поинтересовался:

— Кто ты такой?

В голосе его чувствовалась властность: почти наверняка это был главарь банды. Лев был уверен, что тот пришел к нему не один; его люди наверняка затаились где-то поблизости, на соседних нарах и внизу. Драться было нельзя: он просто не видел своего противника.

— Меня зовут…

Человек не позволил ему договорить.

— Меня не интересует, как тебя зовут. Я хочу знать, кто ты такой. Как ты оказался здесь, среди нас? Ты не вор. Ты не похож на меня. Может, ты политический? Но я видел, как ты качаешь пресс, — значит, ты не политический. Те прячутся по углам и ноют о том, что больше никогда не увидят свои семьи. А ты другой. Я начинаю нервничать, когда не могу понять, что у человека на душе. Ничего не имею против убийства и воровства. И даже не возражаю против гимнов, молитв и праведности. Я просто хочу знать. Итак, я повторяю вопрос: кто ты такой?