Чтение онлайн

Занятие не особо трудное, но занудное до невозможности и, хуже всего, не позволяющее мне параллельно думать хоть о чем-нибудь другом: приходится слишком внимательно осматривать швы. Особенно после того, как согнул что-то не так как надо, и вырвавшийся из рук короб секунд десять летал по отсеку, сигая от стенки к стенке. Вася его, конечно, поймал, но одарил меня взглядом, после которого захотелось провалиться сквозь землю.

Хотя изначально завалы казались огромными, закончились они вдруг и сразу, оставляя после себя только вереницу кубиков, которые отчаянно просились построить из них игрушечный замок. А потом выяснилось, что насчет «драить» Света ничуть не преувеличивала.

Чистить пол полагалось скребком, похожим на рубанок. Без всякого участия моющих средств или иных приспособлений, обычно здорово облегчающих долю уборщиков. И что самое занятное, грязь действительно отскребалась.

Стружка получалась неровная, где потоньше, где потолще, но прочная, сворачивающаяся серпантином, потому убирать плоды нашего труда было легче легкого: только подхватывай ворох завитков и сгружай в короб, оставшийся разложенным.

Блеск наводился тоже вполне привычно. Щетками и пастой, оседавшей на пальцах мерцающей пылью. Не знаю, зачем остроносой все это понадобилось, но когда фронт работ был исчерпан, отсек и впрямь заблестел как медный таз.

— А мы молодцы, — заключил Вася, усаживаясь по-турецки прямо посередине расчищенного пространства.

Сделал он намного больше, чем я, что неудивительно: на любое действие ему требовалось втрое меньше движений. И наверняка еще меньше усилий. Конечно, логично было бы думать о тренировке и сноровке, но…

Мне его не догнать. Ни за что на свете. И из-за этого тоже становится обидно до чертиков.

— Устал?

Да не так чтобы очень. Тем более витаминчики, или что он мне вколол, сделали свое дело, вернув ощущения в норму. В том числе и ясное понимание ограниченных возможностей собственного тела.

— Опять язык проглотил?

— Нет.

— А чего не отвечаешь? Между прочим, у нас это считается невежливым. У вас не так?

Ну вот зачем он все время ставит этот забор? Словно сам чего-то боится.

— По-всякому.

— Понятно.

А душевно-то как общаемся! Прямо-таки беседа двух людей, знающих друг друга с детства. А ведь на самом деле ни он, ни я ничегошеньки…

— Не рассиживаться! Марш за мебелью!

— Ласточка моя, о том ли я думаю, о чем думаешь ты? — спросил Вася, плюхаясь на диванную подушку.

— Не мни присутственное место! — огрызнулась остроносая. — Тут каждая вмятинка наперечет.

Они и правда оказались очень мягкими, но при этом до странности тяжелыми: мне в одиночку было бы не справиться. Одиннадцать объемистых пуфиков, выложенных полукругом. А еще — ровно столько же секций низенького стола, по секции на место.

— Торжественный прием намечается? — спросил я у лохматого.

— Не то слово!

Да уж, пыли в глаза пущено много: вон, до сих пор у потолка витает. Но выглядит все это роскошество как-то… убого, что ли. На уровне дворовой самодеятельности.

— И тот, кто сюда придет… Ему понравится?

Вася пожал плечами:

— Поживем — увидим.

— Но должно?

— Расчет на этом и строится. Первый шаг, дань традициям и все такое.

Знакомо. Накрыть стол, приготовить ценные подарки, подкатиться, подлизаться — обычная стратегия для ведения дел определенного толка. Значит, в ближайшее время сюда должна явиться некая важная персона, перед которой наша хозяйка будет стелиться ковром. Хотя этого добра на полу уже и так многовато: ноги вязнут по щиколотку.

— Чего хмуришься?

Потому что складывающаяся картинка происходящего мне не нравится. И никогда не нравилась.

— Эй, только не плюйся! Оттереть не успеем.

— Я и не собирался.

— А лицо сделал вполне подходящее.

У Фани все происходило точно так же. Он сам, правда, нечасто лебезил перед своими вышестоящими приятелями, зато караваны с дарами от тех, кто пониже, доставлялись в имение регулярно. И далеко не все предметы оказывались неодушевленными.

Я в такие моменты старался находиться подальше от места основного действия. В основном чтобы не видеть сальные рожи и умильно-преданные взгляды бесконечных просителей милости. Но не только.

— Не нравится?

Зачем допытывается? От скуки, наверное.

— Не важно. Это же не моя презентация.

— А сам делал их когда-нибудь?

Странный он человек. То болтает о какой-то нелепой ерунде так, что не остановишь, то из тысячи тем выуживает именно ту, которая побольнее, и начинает в ней ковыряться. Словно нарочно.

— Нет.

— А чего так?

И роет ведь, и роет…

— Случая подходящего не подворачивалось.

— Случаи самому надо готовить.

Он прав, конечно. По-житейски. Гибкость — очень полезное качество, и его стоит развивать с самого детства. Начинать практиковаться можно на учителях в школе, они это любят. А за десять лет опыта наберешься — мама не горюй, и дальше уже будет легче. Хоть в учении, хоть в бою. Но если гнуться не привык…

— Гордый, что ли?

Не по моему карману такое сокровище.

— Просто не умею.

— Просить и кланяться?

Ага. Если бы не бабуля и ее старинная подруга, должность в Фанином хозяйстве мне бы даже не приснилась.

— И учиться не хочешь.

Ох уж мне эти констатации очевидных фактов…

— Тебе-то что?

— Да ничего. — Вася сменил лежачее положение на сидячее и резюмировал: — Ты забавный.

— Да неужели?

— Еще какой.

Со своей точки зрения, я тоже. Того. Смех сквозь слезы.

— Вот согласись, у тебя сейчас главная задача — выжить. Любыми способами. А ты нос задираешь, как разборчивая невеста.

Зрит в корень, однако. Жить всегда хочется, хоть в королевском дворце, хоть в сточной канаве. Потому что в смертном сне сны вряд ли приснятся, даже товарищ Гамлет на этот счет сомневался. Но Стасику классики не указ. Стасик — мальчик упертый. В собственные дурацкие принципы, по большей части.

— А если нет?

— Как это «нет»?

Что, удивился? Я еще и не такое могу. Если поднатужусь.