Чтение онлайн

В конце спектакля началась такая жуткая пальба, что я ушел, не дожидаясь оваций. Город у нас добродушный, все спектакли кончаются бурными аплодисментами…

Рано утром я пришел в контору. Мне была заказана положительная рецензия. Мертвея от табака и кофе, начал писать:

«Произведения Хемингуэя не сценичны. Единственная драма этого автора не имела театральной биографии, оставаясь „повестью в диалогах”. Она хорошо читается, подчеркивал автор. Бесчисленные попытки Голливуда экранизировать…»

Тут позвонила Вера. Я говорю:

– Ей-богу, занят! В чем дело?

– Поднимись на минутку.

– Что такое?

– Да поднимись ты на минутку!

– А, черт…

Вера ждала меня на площадке. Раскрасневшаяся, нервная, печальная.

– Ты понимаешь, ей деньги нужны.

Я не понял. Вернее – понял, но сказал:

– Не понимаю.

– Алке деньги нужны. Ей улететь не на что.

– Вера, ты меня знаешь, но до четырнадцатого это исключено. А сколько надо?

– Хотя бы тридцать.

– Совершенно исключено. Гонораров у меня в апреле никаких… В кассу семьдесят пять… За телевизор до сих пор не расплатился… А потом, я не совсем… Минуточку, а Кленский? Ведь это же его кадр…

– Куда-то уехал.

– Он скоро вернется.

– Ты понимаешь, будет катастрофа. Звонил ее жених из Саратова…

– Из Двинска, – сказал я.

– Из Саратова, это не важно… Сказал, что повесится, если она не вернется. Алка с февраля так путешествует.

– Так и приехал бы за ней.

– У него экзамен в понедельник.

– Замечательно, – говорю, – повеситься он может, а экзамен игнорировать не может…

– Он плакал, натурально плакал…

– Да нет у меня тридцати рублей! И потом как-то странно, ей-богу… А главное – нету!

Самое интересное, что я говорил правду.

– А если у кого-нибудь занять? – говорит Вера.

– Почему, собственно, надо занимать? Это девушка Кленского. Пусть он и беспокоится.

– Может, у Шаблинского спросить?

Пошли к Шаблинскому. Тот даже возмутился:

– У меня было восемь рублей, я их по-джентльменски отстегнул. Сам хочу у кого-нибудь двинуть. Дождитесь Митьку, и пусть он башляет это дело. Слушайте, я хохму придумал: «Все люди делятся на большевиков и башлевиков…»

– Ладно, – сказала Вера, – что-нибудь придумаю.

И пошла к дверям.

– Слушай, – говорю, – если не придумаешь, звони…

– Ладно.

– Можно вот что сделать. Можно взять у нее интервью.

– Это еще зачем?

– Под рубрикой – «Гости Таллинна». Студентка изучает готическую архитектуру. Не расстается с томиком Блока. Кормит белок в парке… Заплатят ей рублей двадцать, а может, и четвертак…

– Серж, постарайся!

– Ладно…

Тут меня вызвали к редактору. Генрих Францевич сидел в просторном кабинете у окна. Радиола и телевизор бездействовали. Усложненный телефон с белыми клавишами молчал.

– Садитесь, – произнес редактор, – есть ответственное задание. В нашей газете слабо представлена моральная тема. Выбор самый широкий. Злостные алиментщики, протекционизм, государственное хищение… Я на вас рассчитываю. Пойдите в народный суд, в ГАИ…

– Что-нибудь придумаю.

– Действуйте, – сказал редактор, – моральная тема – это очень важно…

– О'кей, – говорю.

– И помните: открытый редакционный конкурс – продолжается. Лучшие материалы будут удостоены денежных премий. А победитель отправится в ГДР…

– Добровольно? – спросил я.

– То есть?

– Меня даже в Болгарию не пустили. Я документы весной подавал.

– Пить надо меньше, – сказал Туронок.

– Ладно, – говорю, – мне и здесь неплохо…

В тот день было еще много забот, конфликтов, споров, нерешенных проблем. Я побывал на двух совещаниях. Ответил на четыре письма. Раз двадцать говорил по телефону. Пил коктейли, обнимал Марину…

Все шло нормально.

А день вчерашний – куда он подевался? И если забыт, то что же вынудило меня шесть лет спустя написать: «В этой повести нет ангелов и нет злодеев… Нет грешников и праведников нет…»?

И вообще, что мы за люди такие?

Компромисс четвертый

(«Вечерний Таллинн». Октябрь. 1974 г.)

«ЭСТОНСКИЙ БУКВАРЬ

У опушки в день ненастныйПовстречали зверя.Мы ему сказали: „Здравствуй!”Зверь ответил: „Тере!”И сейчас же ясный лучПоявился из-за туч…»

«Вечерний Таллинн» издается на русском языке. И вот мы придумали новую рубрику – «Эстонский букварь». Для малолетних русских читателей. Я готовил первый выпуск. Написал довольно милые стишки. Штук восемь. Универсальный журналист, я ими тайно гордился.

Звонит инструктор ЦК Ваня Труль:

– Кто написал эту шовинистическую басню?

– Почему – шовинистическую?

– Значит, ты написал?

– Я. А в чем дело?

– Там фигурирует зверь.

– Ну.

– Это что же получается? Выходит, эстонец – зверь? Я – зверь? Я, инструктор Центрального Комитета партии, – зверь?!

– Это же сказка, условность. Там есть иллюстрация. Ребятишки повстречали медведя. У медведя доброе, симпатичное лицо. Он положительный…

– Зачем он говорит по-эстонски? Пусть говорит на языке одной из капиталистических стран.

– Не понял.

– Да что тебе объяснять! Не созрел ты для партийной газеты, не созрел…

Час спустя заглянул редактор:

– Жюри штрафует вас на два очка.

– Какое еще жюри?

– Вы забыли, что продолжается конкурс. Авторы хороших материалов будут премированы. Лучший из лучших удостоится поездки на Запад, в ГДР.