Компромисс
Шрифт:
– Логично. А худший из худших – на Восток?
– Что вы этим хотите сказать?
– Ничего. Я пошутил. Разве ГДР – это Запад?
– А что же это, по-вашему?
– Вот Япония – это Запад!
– Что?! – испуганно вскричал Туронок.
– В идейном смысле, – добавил я.
Тень безграничной усталости омрачила лицо редактора.
– Довлатов, – произнес он, – с вами невозможно разговаривать! Запомните, мое терпение имеет пределы…
«ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ. Ежегодный праздник – День освобождения – широко отмечается в республике. Фабрики и заводы, колхозы и машинно-тракторные станции рапортуют государству о достигнутых высоких показателях.
И еще один необычный рубеж преодолен в эти дни. Население эстонской столицы достигло 400 000 человек. В таллиннской больнице № 4 у Майи и Григория Кузиных родился долгожданный первенец. Ему-то и суждено было оказаться 400 000-м жителем города.
– Спортсменом будет, – улыбается главный врач Михкелъ Теппе.
Счастливый отец неловко прячет грубые мозолистые руки.
– Назовем сына Лембитом, – говорит он, – пусть растет богатырем!..
К счастливым родителям обращается известный таллиннский поэт – Борис Штейн:
На фабриках, в жерлах забоев,На дальних планетах иных —Четыреста тысяч героев,И первенец твой среди них…Хочется вспомнить слова Гете:
«Рождается человек – рождается целый мир!» [1]
Не знаю, кем ты станешь. Лембит?! Токарем или шахтером. офицером или ученым. Ясно одно – родился Человек! Человек, обреченный на счастье!..»
1
Фантазия автора. Гете этого не писал.
Таллинн – город маленький, интимный. Встречаешь на улице знакомого и слышишь: «Привет, а я тебя ищу…» Как будто дело происходит в учрежденческой столовой…
Короче, я поразился, узнав, сколько в Таллинне жителей.
Было так. Редактор Туронок вызвал меня и говорит:
– Есть конструктивная идея. Может получиться эффектный репортаж. Обсудим детали. Только не грубите…
– Чего грубить?.. Это бесполезно…
– Вы, собственно, уже нагрубили, – помрачнел Туронок, – вы беспрерывно грубите, Довлатов. Вы грубите даже на общих собраниях. Вы не грубите, только когда подолгу отсутствуете… Думаете, я такой уж серый? Одни газеты читаю? Зайдите как-нибудь. Посмотрите, какая у меня библиотека. Есть, между прочим, дореволюционные издания…
– Зачем, – спрашиваю, – вызывали?
Туронок помолчал. Резко выпрямился, как бы меняя лирическую позицию на деловую. Заговорил уверенно и внятно:
– Через неделю – годовщина освобождения Таллинна. Эта дата будет широко отмечаться. На страницах газеты в том числе. Предусмотрены различные аспекты – хозяйственный, культурный, бытовой… Материалы готовят все отделы редакции. Есть задание и для вас. А именно. По данным статистического бюро, в городе около четырехсот тысяч жителей. Цифра эта до некоторой степени условна. Несколько условна и сама черта города. Так вот. Мы посовещались и решили. Четырехсоттысячный житель Таллинна должен родиться в канун юбилея.
– Что-то я не совсем понимаю.
– Идете в родильный дом. Дожидаетесь первого новорожденного. Записываете параметры. Опрашиваете счастливых родителей. Врача, который принимал роды. Естественно, делаете снимки. Репортаж идет в юбилейный номер. Гонорар (вам, я знаю, это не безразлично) двойной.
– С этого бы и начинали.
– Меркантилизм – одна из ваших неприятных черт, – сказал Туронок.
– Долги, – говорю, – алименты…
– Пьете много.
– И это бывает.
– Короче. Общий смысл таков. Родился счастливый человек. Я бы даже так выразился – человек, обреченный на счастье!
Эта глупая фраза так понравилась редактору, что он выкрикнул ее дважды.
– Человек, обреченный на счастье! По-моему, неплохо. Может, попробовать в качестве заголовка? «Человек, обреченный на счастье»…
– Там видно будет, – говорю.
– И запомните, – Туронок встал, кончая разговор, – младенец должен быть публикабельным.
– То есть?
– То есть полноценным. Ничего ущербного, мрачного. Никаких кесаревых сечений. Никаких матерей-одиночек. Полный комплект родителей. Здоровый, социально полноценный мальчик.
– Обязательно – мальчик?
– Да, мальчик как-то символичнее.
– Генрих Францевич, что касается снимков… Учтите, новорожденные бывают так себе…
– Выберите лучшего. Подождите, время есть.
– Месяца четыре ждать придется. Раньше он вряд ли на человека будет похож. А кому и пятидесяти лет мало…
– Слушайте, – рассердился Туронок, – не занимайтесь демагогией! Вам дано задание. Материал должен быть готов к среде. Вы профессиональный журналист… Зачем мы теряем время?..
И правда, думаю, зачем?..
Спустился в бар, заказал джина. Вижу, сидит не очень трезвый фотокорреспондент Жбанков. Я помахал ему рукой. Он пересел ко мне с фужером водки. Отломил половину моего бутерброда.
– Шел бы ты домой, – говорю, – в конторе полно начальства…
Жбанков опрокинул фужер и сказал:
– Я, понимаешь, натурально осрамился. Видел мой снимок к Фединому очерку?
– Я газет не читаю.
– У Феди был очерк в «Молодежке». Вернее, зарисовка. «Трое против шторма». Про водолазов. Как они ищут, понимаешь, затонувший ценный груз. К тому же шторм надвигается. Ну, и мой снимок. Два мужика сидят на бревне. И шланг из воды торчит. То есть ихний подельник на дне шурует. Я, натурально, отснял, пристегнул шестерик и забыл про это дело. Иду как-то в порт, люди смеются. В чем дело, понимаешь? И выясняется такая история. Есть там начальник вспомогательного цеха – Мироненко. Как-то раз вышел из столовой, закурил у третьего причала. То, се. Бросил сигарету. Харкнул, извини за выражение. И начисто выплюнул челюсть. Вставную, естественно. А там у него золота колов на восемьсот с довеском. Он бежит к водолазам: «Мужики, выручайте!» Те с ходу врубились: «После работы найдем». – «В долгу не останусь». – «С тебя по бутылке на рыло». – «Об чем разговор»… Кончили работу, стали шуровать. А тут Федька идет с задания. Видит, такое дело. Чем, мол, занимаетесь? Строку, понимаешь, гонит. А мужикам вроде бы неловко. Хуё моё, отвечают, затонул ценный груз. А Федя без понятия: «Тебя как зовут? Тебя как зовут?»… Мужики отвечают как положено. «Чем увлекаетесь в редкие минуты досуга?»… Музыкой, отвечают, живописью… «А почему так поздно на работе?»… Шторм, говорят, надвигается, спешим… Федя звонит мне в редакцию. Я приехал, отснял, не вникая… Главное, бассейн-то внутренний, искусственный. Там и шторма быть не может…
– Шел бы ты домой, – говорю.
– Подожди, главное даже не это. Мне рассказывали, чем дело кончилось. Водолазы челюсть тогда нашли. Мироненко счастлив до упора. Тащит их в кабак. Заказывает водки. Кирнули. Мироненко начал всем свою челюсть демонстрировать. Спасибо, говорит, ребята выручили, нашли. Орлы, говорит, передовики, стахановцы… За одним столиком челюсть разглядывают, за другим… Швейцар подошел взглянуть… Тромбонист из ансамбля… Официантки головами качают… А Мироненко шестую бутылку давит с водолазами. Хватился, нету челюсти, увели. Кричит: «Верните, гады!» Разве найдешь… Тут и водолазы не помогут…
– Ладно, – говорю, – мне пора…
В родильный дом ехать не хотелось. Больничная атмосфера на меня удручающе действует. Одни фикусы чего стоят…
Захожу в отдел к Марине. Слышу:
– А, это ты… Прости, работы много.
– Что-нибудь случилось?
– Что могло случиться? Дела…
– Что еще за дела?
– Юбилей и все такое. Мы же люди серые, романов не пишем…
– Чего ты злишься?
– А чего мне радоваться? Ты куда-то исчезаешь. То безумная любовь, то неделю шляешься…
– Что значит – шляешься?! Я был в командировке на Сааремаа. Меня в гостинице клопы покусали…
– Это не клопы, – подозрительно сощурилась Марина, – это бабы. Отвратительные, грязные шлюхи. И чего они к тебе лезут? Вечно без денег, вечно с похмелья… Удивляюсь, как ты до сих пор не заразился…
– Чем можно заразиться у клопа?
– Ты хоть не врал бы! Кто эта рыжая, вертлявая дылда? Я тебя утром из автобуса видела…
– Это не рыжая, вертлявая дылда. Это – поэт-метафизик Владимир Эрль. У него такая прическа…