Чтение онлайн

– Что вы думаете о начальнике "Вечека"?

Но он отвечает без колебания:

– Я, Юрий Николаевич, всегда готов.

– А ты, Федя?

Федя молчит. Потом качает задумчиво головой:

– Прикажут - надо идти. А только трудное это дело. Где уж нам да ежей давить, господин полковник.

19 февраля

Да, зачем я пришел?.. Меня снова гложет тоска, тоска по вольной жизни, по лесу. Мне тесно, меня давят камни в Москве. И я не смею думать об Ольге. Она всплеснула руками. Она не в силах понять. Но ведь я сказал: "И я тоже"... Вот вчера я шел с Егоровым по Ильинке. У торговых рядов, у стены, стоял татарин в рваном халате. Он протягивал шапку. На шапке была приколота надпись: "Товарищи, подайте на гроб". Егоров остановился. Он посмотрел на засаленные бумажки и плюнул.

– Жалеют... Чего тут жалеть? Околевает, а все еще терпит бесов, товарищами зовет. Вот господь и прогневался на него.

На той стороне "бесы". Что на этой? Разве Егоров выстроит новую жизнь? Разве Федя посеет здоровое семя? Разве Вреде не взбунтовавшийся барин? Разве Иван Лукич не кулак? Что приносим мы с собою России?.. Но ведь "господь прогневался" не на нас. "Господь прогневался" на того, кто не борется, кто, и умирая, покорен "бесам". А Ольга?..

20 февраля

Я говорю Ольге:

– Значит, можно грабить награбленное?

– А ты не грабишь?

– Значит, можно убивать невинных людей?

– А ты не убиваешь?

– Значит, можно расстреливать за молитву?

– А ты веруешь?

– Значит, можно предавать, как Иуда, Россию?

– А ты не предаешь?

– Хорошо. Пусть. Я граблю, убиваю, не верую, предаю. Но я спрашиваю, можно ли это?

Она твердо говорит:

– Можно.

– Во имя чего?

– Во имя братства, равенства и свободы... Во имя нового мира.

Я смеюсь:

– Братство, равенство и свобода... Эти слова написаны на участках. Ты веришь в них?

– Верю.

– В равенство Пушкина и белорусского мужика.

– Да.

– В братство Смердякова и Карамазова?

– Да.

– В вашу свободу?

– Да.

– И ты думаешь, что вы перестроите мир?

– Перестроим.

– Какой ценой?

– Все равно...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Она чужая. Мне душно с ней, как в тюрьме.

21 февраля

– Итак, довольно прочитать десять книг, чтобы истина стала понятной?

– Смотря каких книг.

– Евангелие?

– Нет, Евангелие для детей.

– Итак, довольно крикнуть с балкона "режь", чтобы поднять за собою стадо?

– Не стадо, а русский народ.

– Народ-богоносец?

– Нет, свободный народ.

– Итак, довольно поверить какому-то Марксу, чтобы отречься от родины, от родного гнезда?

– Ты мучаешь меня, Жорж...

– Чтобы исковеркать язык, растоптать отцовскую веру, разорить голодных и нищих и расстреливать беременных баб?

– Жорж...

– Чтобы унизить русское имя и служить проходимцам, для их корысти, их лжи?

– Жорж...

– Ты помнишь, Ольга: "Если Ты поклонишься, то все будет Твое..." Иди и поклонись. Нет, ты уже поклонилась... Теперь все твое. Все ваше. Тебе, вам дана власть.

Она упала грудью на стол. Она рыдает навзрыд. Меня ждет Федя. Я ухожу.

22 февраля

Федя докладывает:

– Убили вас, господин полковник, ей-богу, убили... Вчера донесение: вернулся, мол, из Одессы в Москву. Сегодня утром другое: приедет в 8 часов в Петровский парк, на "машине". Батюшки мои!.. Захлопотали, засуетились. Сейчас роту к Тверской заставе. Ну и я, многогрешный, тут. Верно: слышим стучит "машина", "Стой!.. Вылезай!.. Документы!.." Вылезает так себе господин. "Я, - говорит, - Алексюк, на службе в Госбанке".
– "Алексюк?.. На службе в Госбанке?.. Знаем. За нами!.." Тот - туды-сюды, и уже побледнел: караул! Прошел шагов пять, да со страху в кусты. Раз-раз... Из всех винтовок стали палить. Я наклонился, а в нем и дыхания нет. Тогда старший и говорит: "Собаке собачья и смерть". Это то есть про вас... Вот так и убили.

– Федя, ты донесения писал?

– Никак нет. Что вы? Разве бы я посмел?

Я знаю: он врет. Он опять играл и выиграл, конечно, в "акульку": "Уж такой, значит, фарт".

23 февраля

Арестовали Вреде. Его арестовали в манеже, после учения, и на грузовике отвезли в "Вечека". Он не сопротивлялся. Федя просит меня оставаться дома. Довольно: мне надоел карантин. Ольга... Ольга чужая, но ведь чужая только потому, что своя. Вреде тоже был свой - свой и чужой, конечно. В каждом из нас есть частица правды. Только частица, только ничтожная доля ее. Кто посмеет сказать, что познал ее целиком!

24 февраля

Неужели начальник "Вечека" не будет убит? Федя клянется, что Вреде арестован случайно. Но случайно окружили меня, случайно арестовали Вреде... "Революционный держите шаг, неугомонный не дремлет враг". Мы не дремлем. Не дремлют, разумеется, и они. Волк за тридцать верст чувствует человека. Так и они нас. Так и мы их. Я ощущаю опасность. Я угадываю, что она бродит вокруг. Егоров стал мрачен. Он вспоминает Синицына и жалеет, что в Москве нет костров. "Но кого жечь, Егоров?" - "Кого?.. Небось знаешь сам..." Я не знаю! Ведь не Федя же? Не Иван же Лукич?

25 февраля

Вреде расстреляли сегодня, на Лубянке, в подвале. Перед смертью он написал мне письмо. Письмо принес Федя. "Я знаю, что скоро умру, но не жалею о жизни. Моя совесть чиста: я исполнил свой долг. Я послужил, как умел, России. Пусть я сделал немного, другие сделают больше. Верю в Россию, в ее славу, ее свободу, ее величие. Верю в русский народ и за него умираю".

Счастливый Вреде. Хорошо умереть с непоколебленной верой в душе, с сознанием своей непререкаемой правоты. Хорошо в последний, в предсмертный час заглянуть в свою совесть и помолиться: "Господи, я исполнил свой долг". Хорошо отдать жизнь "за други своя". Так умер и Назаренко.

26 февраля

...Вот идут державным шагом

Позади - голодный пес,

Впереди - с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз

Впереди - Исус Христос.

– Жорж, ты помнишь эти стихи?

– Помню. Но ведь по-твоему, Христос для детей...

– Да, для детей, а вот слушай. Мы начали с Брест-Литовска и кончили защитой России. Вы начали с наступления и кончили на чужих хлебах. Правда это?