Чтение онлайн

– Да, правда.

– Слушай дальше. Мы начали с братанья на фронте и кончили победой везде. Вы начали с добровольцев и кончили на Лемносе. Правда это?

– Да, правда.

– Слушай еще. Мы начали с пулеметов и кончим свободой. Вы начали со свободы и кончили карикатурным царем. Правда это?

– Пусть правда...

– Так почему же ты против нас?

Она сидит строгая, с бледным лицом, в том же черном, без украшений платье. Я смотрю на нее. Я ищу следов прежней Ольги. Вот любимые голубые глаза. Но и они как будто не те. Где их власть надо мною?.. Нет, опять не праздник, а будни... Я говорю тихо:

– А почему ты не с нами? Ведь вы давно отреклись от себя. Где ваш "Коммунистический Манифест"?.. Подумай. Вы обещали "мир хижинам и войну дворцам" и жжете хижины и пьянствуете в дворцах. Вы обещали братство, и одни просят милостыни "на гроб", а другие им подают. Вы обещали равенство, и одни унижаются перед королями, а другие терпеливо ждут порки. Вы обещали свободу, и одни приказывают, а другие повинуются, как рабы. Все как прежде, как при царе. И нет никакой коммуны... Обман, и звонкие фразы, да поголовное воровство. Правда это? Скажи.

Она молчит. Она не смеет ответить.

– Скажи.

– Да, правда.

27 февраля

Разве можно убедить Ольгу? А если можно, то я спрашиваю - зачем?.. Она плачет. Но я знаю: она плачет не о своих ошибках и даже не обо мне. Она плачет о нашей любви... Мы оба блуждаем в тумане. В нас нет невинности Феди, огня Егорова, чистоты Вреде - того, что успокаивает сердца. Мы знаем, что виноваты. По-разному, но все-таки виноваты. Или не виноват, не может быть виноват никто. Все правы. Все - "прах земной" и все "пух"... Где всадник с мерой в руке?

28 февраля

Между нами сказано все. Все ли, однако?

– Жорж...

– Что, Ольга?

– Ты меня ненавидишь, Жорж?

– Нет, Ольга.

– Но ты и не любишь меня?.. Ты любишь другую?

Другую?.. Я вспоминаю внезапно Столбцы, лунный свет и белый платок. Я вспоминаю звезды, и лес, и запах свежего сена. Я слышу: "Любиться со мной, с мужичкой, а в жены взять барыню, ровню..." Любил ли я Грушу? Не знаю. Тогда мне казалось, что не люблю.

– Ответь.

Она поднимает испытующие глаза. Она пристально смотрит. Потом говорит:

– Ты любишь другую... Так зачем, зачем ты пришел? Зачем смутил? Зачем посмеялся?.. Ну, я твой враг, ты ненавидишь меня. Так уйди, Жорж, уйди...

– Хорошо. Я уйду.

Я сказал, и она испугалась. Она встает и медленно отходит к окну. В серой раме окна высокая и черная тень. Ольга - та Ольга, для которой я здесь.

– Да, Жорж, уйди.

1 марта

Иван Лукич уехал на юг по делам "Комитета". Вероятно, он боится "Чека", вероятно, также торгует хлебом. Хлеб, табак, какао, вино - он не брезгает никаким товаром. Он копит деньги на "хутор".

Егоров возмущен: "Бросил. Стрекача задал... А все из корысти. Разве в нашем деле возможна корысть? В нашем деле надо в чистой рубашке, как, например, господин поручик. Ах, окаянные... Поганят народ, рублем соблазняют..." Он ютится на заднем дворе, в клетушке. В правом углу образа: бог Саваоф и Христос Спаситель; в левом - высокий, окованный железом сундук. В нем браунинги, патроны, бомбы, ручные гранаты. Крышка с внутренней стороны заклеена лубочной картиной "Жизнь человека". Восхождение: детство, юность, женитьба. Нисшествие: женитьба, старость, могила. Под могилою - ад: черти с трезубцами и хвостами, и геенна, "вечный огонь". Егоров тыкает пальцем:

– Вот. Забывают люди про это.

Я говорю:

– Егоров, уезжал бы и ты.

– Никак нет, господин полковник.

– Смотри, Егоров, ведь арестуют.

– Не арестуют... Я их всех сундуком взорву.

Я улыбаюсь:

– А это не грех?

– Грех?.. Грех бесов сокрушать?.. Где это слыхано, господин полковник?

2 марта

Федя звонит, что нас ищут. Я и ему предложил уехать. Он, разумеется, отказался: "Где вы, там и я, господин полковник. Помирать, так уж вместе, черт бы их всех побрал..." Я знаю, что мы играем с огнем, но не хочу, не могу бросить дело: я сохраняю надежду, что Федя узнает адрес начальника "Вечека". "Вечека"... Какая стыдливость... Почему не "Охранки"? Ведь тот же, царский, застенок и тот же, Шемякин, суд.

Я хожу по Москве. Хлопьями валит снег. Он застилает бульвары, площади, переулки. Белеют крыши домов. Белеет трепещущий воздух. Бьют на Спасской башне часы. Я думаю о наших свиданиях - об Ольге. Ее вера - мое неверие. Ее радость - мое несчастие. Ее победа - мой бесславный конец. И обратно, конечно... Мне тяжело возвращаться к ней.

3 марта

Истины нам знать не дано. Но то, что мы знаем, разорвано на две части. Одна у них, другая у нас. Не всякое слово облечется в живую плоть, но всякое может изойти кровью. Их слово изошло ею. Пролились не реки, а океаны. Во имя чего? Ольга говорит: во имя братства, равенства и свободы. Ей снится сон. Сон снится и мне. А явь? Не суета ли сует?

Я поднял меч. Я не мог его не поднять - не мог, потому что я сын России. А теперь? "Друзья мои и искренние отступили от меня, и ближние мои стоят вдали. Я близок к падению, но скорбь не всегда передо мною".

4 марта

Я, конечно, вернулся к ней. Ее комната тоже чужая. Слишком голые стены. Слишком наглый, слишком обидный портрет.

– Ольга, сними.

Она послушалась. Она снимает золоченую раму, потом садится и берет мою руку.

– Хочешь, Жорж, я погадаю тебе?

Я не верю в гадания. И я не верю, что она хочет гадать. Я говорю:

– Не надо... Ты где-нибудь служишь?

– Служу.

– Где?

Она называет какой-то "ком". Попечение о детях. О "пролетарских" детях, конечно.

– В партии?

– Да.

Я вешал за партию... Я молчу. Она тоже долго молчит.

– Жорж...

– Что, Ольга?

– Так где же, по-твоему, правда? Ведь не в белых же?

– Нет.

– Не в зеленых же?

– Нет.

– Не в старых же партиях?