Чтение онлайн

– Бяка! – глумился я. – Бяка твоя египтология!

А еще она частенько говорила, что она Хатшепсут или, может быть, Нефертити, что она когда-то была женой фараона. А сейчас она реинкарнация единственной женщины-фараона Хатшепсут или Нефертити, считай богини. Что ей часто снятся подтверждающие это сны. Очень странная девушка. Все ее слова я воспринимал за бред. Да и ее саму поначалу воспринимал как некое наваждение, мираж. Точнее, недоразумение, загадку, ребус, который интересно было бы разгадать, выхватить из потока предсуществования, расшифровать как некое послание, заполнить как сканворд, а потом положить на полку к прочим прочитанным и понятым книгам.

Позже я проследил путь нашего сближения, вычислил, что связало, спутало нас по рукам и ногам. Этот путь тянется по всем струнным, от виолончели в театре до арфы уличных музыкантов, он тянется серебряными нитями дождя, под который мы попали и который закутал нас в тонкий кокон уличной нежности, он соединил нас длиннотами итальянской паутинки, которую мы, проголодавшись, проглатывали в нашем любимом кафе «Голодная пасть и сытная паста».

– Есть спагетти, а есть макароны «паутинка», – шепнула Мелисса, когда я разглядывал даже не название, а ценник блюд, которые официант посоветовал выбрать на первое. – В Италии паста считается первым, как у нас суп.

– Напервый-второйрассчитайсь! – ухмыльнулся я, а сам подумал, что эта девочка еще научит меня разной ерунде, даст мне возможность вместе с ней вырасти до нового кулинарного уровня, забьет мне голову названиями всяких блюд из поваренной книги. От риса к ризотто. От макарон к пасте болоньезе, от вермишели к спагетти.

Я иронизировал, подливал в бокалы томатный сок, он же кровь сеньора Помидора, и красное вино, а сам думал о Маяковском, который в этом же самом кафе когда-то ответил Северянину: «Я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду».

Вечно мне в голову в самый неподходящий момент лезет всякая пошлость и ерунда. Да такая, что я не удерживаюсь и тут же утыкаюсь носом в меню, чтобы посмотреть, есть ли у них ананасовый сок.

Но странное дело, стоило нам не встретиться пару раз и не поболтать, как я понимал, что мне ее не хватает, энергетически не хватает. Что она меня зацепила. Проткнула и поддела, как спагетти вилкой. Хотя с чего бы это? Ведь она так сладострастно облизывалась и так жадно смотрела вовсе не в мою сторону, а на фетучини.

А теперь я хочу сказать самое главное. Я сижу в метро и собираю подаяние только потому, что хочу вернуть Мелиссу, имя которой звучит как милостыня. Что-то среднее между милостыней и мелочью. Не надо никого обманывать, мне подают не потому, что я хорошо играю или хорошо вывожу буквы, а потому что жалеют.

Когда Мелисса уходила, я был слишком горд, чтобы броситься за ней. Она собиралась покинуть меня насовсем, и я это чувствовал, понимал, но моя гордость не позволяла мне сделать несколько шагов вслед за ней. Мне не хватило сил протянуть руку, сказать пару ласковых слов.

– И ты позволишь мне вот так уйти? – спросила она, давая мне последнюю надежду. Целое чертово окно возможностей.

Я молчал.

– И ты не боишься за меня? – намекнула она на угрожающую ей опасность.

Я опять промолчал. Тогда промолчал. А теперь я хочу высказаться. Даже выкричаться.

Теперь я хочу расправиться со своей гордостью, растоптать, разорвать в пух и прах.

Человек начинается с желания и способности умереть за другого, хороший человек начинается с умения просить и прощать. Я сижу здесь в переходе, как последний пьяница, бомж и нищий, чтобы растоптать то чувство гордости, которое столкнуло меня с небес нашей любви на землю. Ибо ключ к возврату любви в сердце лежит лишь через милость и милосердие.

Что с ней стало? Может быть, она уехала в Египет, где вышла замуж за копта. Я пошел за ней в Эрмитаж, но мне сказали, что она уволилась. «Не сработалась с начальством», – шепнула смотрительница по большому секрету, ибо им строго-настрого было запрещено говорить кому-либо об этом конфликте и вообще высказываться по поводу Мелиссы.

Старенькая бабушка, потрепанная и облезлая, как здешние коты, пропахшая нафталином, почему-то проявила ко мне благосклонность. Видимо, потому, что «начальник присваивал все Мелиссины мысли и идеи». А потом, «чтобы изжить Мелиссу из музея и со света, ее и вовсе обвинили в каком-то страшном преступлении», «в воровстве загадочных папирусных манускриптов и каких-то ценных артефактов. Говорят, Ларца!», «слухами земля полнится».

– У нас ведь как, – доверительно шепнула она, – если тема принадлежит руководителю, пока тот не напишет о ней свои труды, все работают на него как проклятые, как рабы на строительстве пирамид. Я вот до сих пор поэтому кандидатскую не защитила.

– Странно это, – не соглашался я. – Я хорошо знаком с Мелиссой. Что-что, а украсть из музея, с ее трепетом и преклонением перед культурой, она не могла.

– Не знаю, не знаю, – нервно трясла головой старуха, – но вам лучше уходить. Вам, может быть, ничто не угрожает, если вы честны, – подмигнула бабуся. – Но меня могут и в сообщники записать.

И все. Никакой больше информации. Ни адреса, ни телефона. Страница Мелиссы заблокирована, телефон отключен. С ней никак больше нельзя было связаться. Чернота, пустота, забвение, одиночество.

Последнее, что она мне дала, были слова. Точнее, несколько слов «Последней поэмы», намотанных на магнитную ленту и оставленных в кассетнике: «Ты погляди, не осталось ли что-нибудь после меня». Это была забытая в магнитофоне песня на стихи Рабиндраната Тагора. Длинное имя, которое я потом пытался расшифровать, как и все, связанное с Мелиссой.

Сколько же загадок она мне оставила? Например, длинное прощальное письмо, которое я вновь и вновь переслушивал, отматывая обратно магнитную ленту карандашом, потому что кнопка перемотки на магнитофоне сломалась:

Что увидеть? Кругом сплошные загадки. Розеттский камень. Нельзя, что ли, было оставить хоть какой-нибудь ключ, а не химический карандаш в тумбочке, которым мне вновь и вновь приходится перематывать пленку на кассете.