Корабль Тесея
Шрифт:
Я оглядываюсь: за окном действительно полночь, а на столе все еще лежат таблетки от бессонницы и депрессии, у кровати – тапочки, на подошвах которых написана очень смешная фраза, в ванной – мочалки. Я покупал на Сенном рынке две – лазоревую и салатовую. Два моих любимых цвета. Предложил ей выбрать. Может, она выбрала салатовую. Теперь у меня почему-то появилось желание выяснить. Я мылся все той же – лазоревой с оранжевой каймой, представляя, что я в Александрии. Береговая линия тридцать два километра. Пляжи, кафетерии, зонтики от солнца. Мочалка была длинной и пушистой, в нее можно было закутаться, как в махровое полотенце.
Знаю, когда-нибудь с дальнего берега, с давнего прошлогоВетер весенний ночной принесет тебе вздох от меня.Я ложусь на кровать, вдыхаю запах тела и волос на подушках и простынях, который с каждым часом, с каждой минутой, выветриваясь, становился все слабее. Словно вздох с другого берега.
Не вытерпев одиночества, я бросаюсь в ванную и вдыхаю аромат мочалки. Она пахнет ее мылом. Зарываюсь ноздрями в треугольники жесткого ворса, который мог впитать пот из ее пор, внюхиваюсь в обломки-обмылки, которые остались томиться в мыльницах, словно куски мачт в утлых лодочках.
Это не сон, это не сон,Это вся правда моя, это истина.Какой уж тут сон. Она сварила это мыло сама, каким-то историческим способом, попутно рассказывая, что в древних египетских папирусах есть рецепты производства мыла, мол, животные и растительные жиры следовало нагревать и смешивать вместе с щелочными солями с берегов Нила и ароматными маслами с берегов Евфрата.
Мелисса частенько экспериментировала на кухне. В домашних условиях варила мыло и шоколад, делала свечи и фигурки. Некоторые остались в кухонном шкафчике.
Ветер ли старое имя развеял,Нет мне дороги в мой брошенный край.Почему ей нет дороги назад? Чего она так боялась? Чего опасалась? Видно было, что Мелисса собиралась быстро и в спешке не взяла много вещей: хромированные ложки, ситечко от бабушки, фамильная брошь и прочие украшения-безделушки. В шкафу остались брошенными множество ее теплых зимних вещей: сапоги, дубленка с меховым воротником, шерстяной пуловер, длинный мягкий шарф…
Вспыхнет ли, примет ли облик безвестногоОбраза, будто случайного,Примет ли облик безвестного образа,Будто случайного.Иногда я открывал шкаф и смотрел на эту ее дубленку на вешалке в сумерках, словно на силуэт человека в дверном проеме…
Это было невыносимо. Я снова зарывался в запах, как пес, желающий взять след, нырял в память, скрывался с головой в воспоминаниях. В воспоминание, в котором мне три года и мать вдруг берет и уезжает к родне, не предупредив нас с братом, и я ношусь по комнате с криком. А за окном тучи норовят спрятать от меня луну.
Я думал о другом Ниле, о Ниле Невского, который однажды уносил ее тело все дальше от меня вниз по течению. Уносил безвозвратно прочь, как труп покойницы, труп утопленницы с картин прерафаэлитов, которых она так обожала.
Я уплываю, и время несет меня с края на край,С берега к берегу, с отмели к отмели… друг мой, прощай.Из ванной я возвращаюсь в комнату и с разбегу кидаюсь на постель. Матрас раскачивается под моим телом, словно лодка. Подушка захлестывает меня тяжелой волной, одеяло, словно водоросли, спутывает ноги и руки, когда я в бешенстве и бессилии перекатываюсь по простыням, которые пахнут теперь уже не столько остатками запахов Мелиссы, сколько уже какой-то влажной тиной.
Жива ли Мелисса? Что с ней стало? Может, ее убил бывший дружок, а тело пустил по течению на корм рыбам?
Смерть побеждающий вечный закон —Это любовь моя. Это любовь моя.Почему Мелисса не отвечает ни на одно из моих длинных и проникновенных писем? Почему удалила себя из сетей и поменяла все телефоны? Почему не оставила мне хотя бы зацепку? Хоть какую-нибудь связующую нас нить?
Не может быть Мелисса со мной такой жестокой. Она бы обязательно откликнулась. Дала бы о себе знать.
Это любовь моя. Это любовь моя.Это любовь моя. Это любовь моя.Может быть, Мелисса не так и сердится на меня? Может, она выключила все телефоны и удалила все аккаунты, чтобы полиция не могла взять ее след? Вдруг она действительно что-то украла? Может, она не связалась со мной и не позвонила, потому что боится, что полиция придет ко мне и найдет здесь что-нибудь важное? Я хватаюсь за эту мысль, как утопающий за соломинку, через которую она тянула самодельные коктейли.
Но что? Книги? Посуду? Эти соломинки да бумажные зонтики?
Я вскакиваю, хватаю с полки первую попавшуюся толстую книгу и распахиваю ее. На старинной гравюре изображено чудовище с песьей головой, за которым лунной походкой, ладони вперед от бедра, ноги не сгибаются в коленях, ступни не отрываются от пола, идут какие-то чуваки. Хотя наверняка эти чуваки – фараоны. И над всеми ними катится-ползет диск луны.
«Надо бы еще раз сходить в Эрмитаж», – эта мысль помогает мне немного успокоиться и провалиться в сон.
А по ночам мне часто снится, как я вскакиваю и бегу ее искать. Почти каждую ночь встаю и выхожу за ней на улицу в темноту. Я, наверное, действую как песьеголовый безумец или безбашенный наркоман в поисках очередной дозы. В надежде на закладки под окнами домов: мозаичный дворик на Чайковского, чугунно-механические ветки в Сангальском саду, кафельный туалет в баре «Саквояж шпионки», нос майора Ковалева во дворах университета. Милые мелочи и достопримечательности, в которые так важно сунуть уже свой нос. «Импрешион – главное в жизни», – по словам Мелиссы. Порой мне просто необходимо вдохнуть через ноздри бензиновый кумар, выпить «закатный» коктейль или уколоться о горящий безумием взгляд бредущего навстречу старика.