Кориш
Шрифт:
Йогор не пал духом и не повесил голову. Ушли они с женой в старую баньку и стали жить своим домом.
Молодые дружно взялись за работу. Собрав урожай на своей полоске, нанимались к людям. Зимой Йогор уходил на заработки в город, жена как могла подрабатывала в деревне: ходила к соседям молотить, пряла, вышивала.
И вот однажды ранней весной Йогор вернулся из города с купленной лошадью. Потом отстроили дом, поставили сарай и мало-помалу стали жить не хуже людей.
Молодая жена родила Йогору белоголовую девочку Ануш и ожидала второго ребёнка.
В 1919 году Йогора призвали в Красную Армию. Он собрался не мешкая и на прощание сказал жене:
— Теперь, Олюш, время такое — надо идти воевать, потому что воюем мы не за царя и богачей, а за трудовой народ и советскую власть, за то, чтобы мы хорошо жили... — Йогор обнял жену и добавил: — Смотри хорошенько за дочкой и не слушай тёмных деревенских бабок...
После того как ушёл Йогор, жена вскоре получила от него три письма — и всё. И больше не было о нём никаких известий: пропал, как в воду канул.
Трудно пришлось солдатке. Вся мужская работа легла на её плечи. А тут ещё четыре месяца спустя она родила сына. Мальчика она назвала Коришем: так хотел муж.
Жить стало труднее. Но Олюш работала не покладая рук и кое-как сводила концы с концами. Да и соседи — добрые души — помогали ей вспахать, посеять, зимой дров из лесу привезти.
Бывало, вернётся она вечером домой, приласкает детей, и её бедная жизнь кажется ей не такой горькой. Уложит она детей, а сама сидит до петухов за прялкой, прядёт и тихо напевает (Кориш и теперь помнит эту нежную материнскую песню).
«Маленькие мои, когда же вы только подрастёте? — скажет, бывало, мать. — Были бы вы большие, отдохнули бы мои ручки-ноженьки. Только бы дождаться, дотерпеть, когда вы вырастете!»
Но не пришлось ей увидеть своих детей взрослыми...
Шла весна 1922 года. Прошлый год был неурожайный, и в деревнях голодали. У богачей ещё водился хлеб, а бедняки давно уже, с зимы, ели запасённую осенью лебеду и липовую кору.
Мать несла Коришу и Ануш каждую выпрошенную у соседей крошку хлеба, каждую найденную в мокром погребе завалявшуюся редьку. Сама она почти ничего не ела и едва двигалась.
...На дворе весна. Солнце, как и прежде, чудесно и радостно, мир, как и прежде, прекрасен.
На полях кое-где видны редкие фигуры мужиков, ковыляющих за сохой, которую тащит полудохлая, чудом выжившая лошадь. Пройдёт пахарь круг, свалится и лежит. Потом поднимется и, словно пьяный, шатаясь, поковыляет снова...
Проснулась Ануш на рассвете, медленно подняла голову и, толкнув лежащую рядом мать, тихо сказала:
— Мама... кушать хочу... Дай кушать...
Мать не отзывалась.
— Ма-а-амочка-а-а...
Проснулся и Кориш, спавший по другую сторону матери:
— Ма-а-ма-а...
— Мама спит, — сказала Ануш.
— Мама, ку-у-шать! — заплакал Кориш. — Она не спит, у неё глаза открыты.
Мать не шевелилась. Поплакав, Кориш заснул снова.
Опять всё стихло в избе.
Кориш снова проснулся уже к полудню, когда солнце ярко освещало всё вокруг. Он стал звать мать и сестру. Но те лежала молча, не слышали, не отзывались...
Громко плача, Кориш выполз во двор.
Тиха и пустынна деревенская улица. Даже собачьего лая не слышно. Из одних ворот на пустую улицу вышла старуха, бабушка Водырова, и остановилась, греясь на солнышке. Вдруг она услышала несущийся с соседского двора детский плач и пошла туда.
— Кориш, дитятко, что ты плачешь? — спросила старуха. — Куда мать ушла?
— Мама спит. И Ануш тоже спит, — рыдал мальчик. — Я есть хочу!..
Бабушка Водырова быстро вошла в избу.
— Господи помилуй! — в ужасе перекрестилась она, коснувшись лежащей на лавке женщины. — Скончалась жена Йогора, и Ануш тоже... Вот жизнь проклятая... Остался мальчонка сиротой... — И по её морщинистым щекам потекли слёзы.
Тихо вышла бабушка Водырова из избы и взяла Кориша за руку:
— Пойдём к нам, миленький, я покормлю тебя...
— Мама... Мамочка... — рыдал мальчик.
— Спит твоя мамочка... и сестричка тоже спит... Не шуми, дитятко, — сказала бабушка, не глядя на Кориша, чтобы не разрыдаться самой.
— Вот ведь горе-то какое, — тихо сказала бабушка Водырова своему сыну Сапану и снохе: — жена-то Йогора и девочка её померли сегодня ночью с голоду... Надо Кориша покормить чем-нибудь, а то он тоже чуть дышит.
— Ох, окаянный! Чёрт ненасытный! Чтоб ему самому сдохнуть! — зло проговорил чинивший в углу упряжь Сапан.
— Кого ты так честишь, сынок?
— «Кого, кого»!.. Известно кого — Петра. Ну и змей-горыныч! У самого в амбаре сто пудов хлеба, а невестке и зёрнышка не дал. Ну и люди!
— Хорошие люди помирают, а такой живёт, и ничего ему не делается, — сказала маленькая бледная жена Сапана.
— Дядя Пётр сам овёс да лебеду жрёт, — сказала бабушка Водырова, — а хлеб продаёт. Вон зимой купил два сруба за пять пудов ржи, амбар за два пуда картошки. Пользуется людской бедой, грабит... И куда ему столько добра?
— Он за копейку готов удушиться. Разве такой кого пожалеет?..
— Ничего, скоро мы приберём к рукам этих буржуев, — сказал Сапан.
— Что ж, надо схоронить покойников, — вздохнула бабушка Водырова. — Поди, сынок, покличь соседей. Да зайди к Петру, узнай, не возьмёт ли он Кориша...
Сход порешил отдать Кориша на воспитание дяде Петру. «Не чужой ведь он тебе, родной племянник, — сказали ему соседи. — Опять же хозяйство у тебя крепкое, не объест тебя мальчишка».
Так Кориш попал к дяде Петру.