Корм
Шрифт:
Сенатор вздрогнул, и рука у него дернулась, но он опустил ее усилием воли. Райман хотел меня ударить — это было написано у него на лице. Даже Шон это видел. Хотел ударить, но не стал. Не здесь, не на глазах у стольких свидетелей.
— Джорджия, уйди.
— Сенатор…
— Если в следующие пятнадцать минут вы трое не покинете это место, то остаток вечера проведете в окружной тюрьме Сакраменто, а я отзову ваши журналистские пропуска.
Райман говорил совершенно спокойно, но в его голосе не было знакомой доброты, к которой я так привыкла.
— Я вернусь в Центр и приду в ваш фургон, и вы покажете мне все свои доказательства.
— И тогда? — невольно вырвалось у меня.
Я должна была знать, готов ли он будет нам поверить.
— Если я поверю вам, то мы вместе обратимся к федеральным властям. Потому что то, о чем ты говоришь, Джорджия, то, в чем ты его обвиняешь, — это терроризм. Такие обвинения можно выдвигать, только если у тебя есть серьезные доказательства. Тут на карту поставлена не только его карьера.
Он прав. Если станет известно, что в предвыборном штабе Раймана есть человек, который использовал в качестве оружия Келлис-Амберли… Черт возьми, не просто в предвыборном штабе — этот человек собирался стать вице-президентом… Всем чаяниям сенатора тогда конец. Его политические оппоненты ни за что не упустят такого случая и раздуют эту историю. Найдутся, наверняка, и такие, кто скажет, что Райман поддерживал Тейта и даже пожертвовал собственной дочерью ради голосов избирателей.
— А если не поверите? — спросила я помертвевшими губами.
— Если не поверю, то вы сядете на следующий же автобус до Беркли и мы с вами распрощаемся уже сегодня.
Сенатор повернулся ко мне спиной. Он уже снова улыбался и приветствовал толпу.
— Леди из конгресса! — весело позвал он уже совершенно другим голосом, словно кто-то повернул переключатель. — Как вы сегодня хорошо выглядите, а это ваша жена? Миссис Лансер, как я рад наконец-то с вами познакомиться, после стольких рождественских открыток…
Он отходил все дальше, а я стояла там одна, посреди толпы. Вокруг сновали большие шишки этого новоявленного Вавилона, которые всеми правдами и неправдами старались попасться Райману на глаза. Неподалеку ждали мои коллеги.
Никогда еще правда не казалась мне такой далекой и запутанной. И никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой и потерянной.
Когда я впервые понял, что мы не бессмертны, мне было одиннадцать. Я всегда знал о родном сыне Мейсонов, Филипе. Родители не очень часто о нем говорили, но его имя всплывало каждый раз, когда кто-нибудь упоминал закон Мейсона. Смешно, но в детстве я в некотором роде восхищался им, боготворил его как героя. Ведь люди его помнили. Мне и в голову тогда не приходило, что помнили они на самом деле его смерть.
Мы с Джордж как-то искали припрятанные к Рождеству подарки и наткнулись на закрытую коробку в шкафу в мамином кабинете. Мы, видимо, и до этого ее не раз видели, но тут Джордж почему-то обратила на нее внимание. Она вытащила ее из шкафа, и мы заглянули внутрь. Именно в тот день я встретился с братом.
В той коробке лежали фотографии, мы их никогда раньше не видели: смеющийся малыш, который жил в мире, где не надо было бояться. Бояться того, с чем мы сталкивались каждый день. Филип верхом на пони на ярмарке штата. Филип играет в песке на пляже, и вокруг не видно никаких заборов и изгородей. Филип и его мама, с длинными волосами, в платье с короткими рукавами, смеющаяся. Эта женщина совсем не походила на нашу маму, которая коротко стриглась, всегда носила длинные рукава, чтобы скрыть броню, и чья кобура с пистолетом всегда упиралась мне в бок, когда она целовала меня на ночь. Филип улыбался так, словно не боялся ничего на свете. И я немножко его за это возненавидел, ведь его родители были гораздо счастливее моих.
Мы никогда не говорили о том дне. Просто убрали коробку обратно в шкаф. И, кстати, подарков тогда так и не нашли. Но в тот день я вдруг понял… если Филип, этот счастливый, ни в чем не повинный мальчишка, погиб, то и мы тоже можем. Однажды и мы превратимся в картонные коробки, спрятанные в чьем-нибудь шкафу. И ничего с этим не поделаешь. Джордж тоже это знала; вполне возможно, узнала еще раньше меня. Мы — это все, что у нас есть, и мы смертны. С таким знанием трудно было жить. Но мы старались.
Никто не вправе требовать большего, ни сейчас, ни вообще когда-либо. Когда-нибудь мы станем частью истории, этой глупой, слепой истории, которая всех пытается судить и плевать хотела, чего нам это стоило. Так вот, лучше бы этой самой истории запомнить хорошенько: никто не вправе был требовать от нас подобного. Никто.
Двадцать пять
— Джорджия, что случилось?
— Джордж, с тобой все в порядке?
В голосах обоих звучала такая тревога, что мне захотелось закричать от отчаяния. Вместо этого я схватила бокал с шампанским с подноса проходящего мимо официанта, выпила его одним судорожным глотком и бросила коллегам:
— Уходим, прямо сейчас.
Разумеется, их тревога от этого только усилилась. Рик вытаращил глаза, а Шон, наоборот, сощурился.
— Насколько сильно он разозлился? — хмуро поинтересовался брат.
— Отзывает наши журналистские пропуска через пятнадцать минут.
— Здорово. — Шон присвистнул. — Впечатляющий результат, даже для тебя. Ты ему что сказала? Что его жена спит с библиотекарем?
— То был репетитор, и жена была не Раймана, а оклендского мэра. И я была права. — Я направилась к выходу, а коллеги, конечно, поспешили следом. — Я ничего не сказала про Эмили.
— Прошу прощения, а никто из вас не хочет мне рассказать, что вообще происходит? — поинтересовался Рик, забежав чуть вперед. — Из-за Джорджии нас только что выгнали с важного политического мероприятия, сенатор явно вне себя от ярости, Тейт злобно таращится. Я что-то пропустил, и мне это не нравится.
— Тейт таращится? — у меня внутри все похолодело.
— Если бы взглядом можно было убить…
— Мы бы уже присоединились к Ребекке Райман. Я тебе в машине все расскажу.
Заметив, как я разволновалась, Рик замолк и облизал губы.
— Джорджия?
— Серьезно.
Я ускорила шаг и почти перешла на бег. Шон, моментально все поняв, подхватил меня под руку и повлек к выходу. У него-то ножищи длиннее. Рик трусил позади и молчал. За что ему большое спасибо.
Чтобы добраться до автомобиля, понадобилось всего один раз сдать кровь. Видимо, предполагалось, что гости на приеме точно чисты (еще бы, после стольких-то проверок). В лифт мы вошли без всяких проволочек, и только на выходе пришлось сдавать анализ. Как ловушка для тараканов: зараженный может войти, но не может выйти. Мой недавний вопрос (по поводу нескольких человек в лифте) тут же разрешился: двери не открылись, пока система не получила три разных отрицательных результата. Если случайно зайдешь в один лифт с человеком, у которого происходит амплификация, ты покойник. Очень мило.
Стив ждал нас возле джипа, сложив руки на груди. В отличие от Рика, он не стал сразу же задавать вопросы — подождал, пока мы возьмемся за ручки дверей.
— Ну и?
— Пригрозил отозвать наши пропуска, — пояснила я.
— Прекрасно. — Стив удивленно поднял брови. — Выдвинул какие-то обвинения?
— Нет, но, думаю, еще выдвинет. После вечерней встречи с журналистами.
Я забралась на заднее сиденье, Шон последовал моему примеру.
— Она имеет в виду «после вечернего избиения журналистов». Да, Джордж?