Чтение онлайн

Я спросил:

— Что же, вам ее колхоз в аренду сдал, что ли?

Теперь старичок посмотрел на меня с явным удивлением и ответил с явной насмешкой:

— Колхоз не помещик и не кулак, — ответил мне старичок, — чтобы сдавать нашу землю нам же.

— Так это земля не колхозная?

— Колхозная!

— А вы единоличники? — спросил я.

— Откуда вы взяли, что мы единоличники, — сердито ответил старичок, — мы колхозники!

Теперь я понял все. Так вот о чем мне говорила Катерина Оседлова, я припомнил также слова, сказанные мне в поле одним комсомольцем: «Каждый у себя». Теперь я понимал их смысл. Каждый у себя.

Старичок попросил у меня закурить и протянул руку за папиросой. Мне показалось, что все старички протягивали руки за папироской, каждый по руке. И я стал обходить их маленькие поля, угощать стариков папиросами. Я ходил целый день, пока не вышли все папиросы. И остановился — отдать последнюю папиросу. Впереди было еще много старичков, но у меня уже не было больше папирос, и я остановился. Старичок, заметив, что я отдал ему последнюю папиросу, благодарно улыбнулся, остановил лошадь и прокашлялся, показывая этим, что он готов со мной говорить. «С чего бы начать?» — подумал я. И решил действовать прямо и решительно, как действовали бы на моем месте товарищ Молодцев или товарищ Оседлова.

— Скажите, товарищ, — обратился я к нему, и голос, которым я спрашивал, показался мне голосом Молодцева, — скажите, товарищ, — начал я голосом Молодцева, — скажите, пожалуйста, — и почувствовал, как голос Молодцева снова стал моим голосом, — как же так, земля–то колхозная…

— Уже было сказано, — сердито ответил старичок, — что колхозная.

— А вы колхозник?

— Уже было сказано, — сердито ответил старичок, — что колхозник.

— Так ответьте, — вдруг осмелел я, — почему же вы работаете как единоличник, обособленно?

— Понимаю, — уже весело ответил старичок, очевидно обрадовавшись новому вопросу (ему, как и читателю, надоело переливать из пустого в порожнее), — теперь я вас понимаю, — ответил он, — не впервой приходится отвечать. Потому работаем отдельно, что так привыкли. С детства работаем отдельно.

— Так у вас, — перебил я его, — получается не колхоз, а черт знает что.

— Зачем ругаетесь? — с укоризной сказал старичок. — Теперь не такое время… А колхоз у нас колхоз. Потому что работа идет в общую пользу. Собирать вместе будем, жать, молотить. А пахать отдельно, так сподручнее, потому что привыкли.

— Коли так, — сказал я, — колхоз у вас только на бумаге.

— И на бумаге, — подтвердил старичок, — как можно без бумаги. Ну, добрый путь вам. Надо работать. Мы — не лодыри. Мы — не молодежь. Это молодежь пашет вместе. Баловство, а не работа. Косить, жать — еще туда–сюда. А пахать только одному сподручно или с семьей. Мы — не молодежь.

Я поклонился старичку и пошел домой. Я считал глазами старичков, но глаза мои меня обманывали, старичков было не так много, десять, пятнадцать. Но папиросы! Папиросы! Папирос была целая пачка. Кому же больше верить — глазам или папиросам. Впрочем, папиросы я мог где–нибудь рассыпать. И я верил своим глазам. Старичков было не так много. Теперь я уже смотрел на их поля другими, более наблюдательными глазами. Глазами, замечающими то, чего они раньше не замечали. Я, например, увидел, что поля старичков были огорожены еле заметной изгородью. Это была конспиративная изгородь — постороннему глазу ее трудно заметить — какие–то набросанные жерди, сломанные кусты, веревки, но все же это была изгородь.

Изгородь и межа — символ всякого единоличника!

Здесь все поля были огорожены невидимыми изгородями. Воображаемая межа отделяла пашню от пашни.

Но изгородь остается изгородью, даже когда ее нет, но когда она существует в чьем–то воображении. И межа остается межой.

Я подошел к одному старичку и спросил его, желая проверить свою догадку.

— Что же вы, — спросил я, — каждый на своем поле работаете, на котором работали до вступления в колхоз?

— На своем, — ответил старичок, — на котором век свой проработал. На своем как–то привычнее, веселее.

— О чем же думает Молодцев, — размышлял я по дороге, — неужели он ничего не замечает?

Во дворе встретил меня Молодцев.

— Что, видел уже, — спросил он меня, — наших липовых колхозников, наших старичков?

— Видел, — сказал я, — как только вы это допускаете.

— До поры до времени, — ответил Молодцев. — До поры до времени. Их у нас немного. Все старички. В один день не переделаешь. Нужно время. Вот молодежь, да и взрослые работают не так. Видел?

В это время к нам подходит Катерина Оседлова. С подойником в правой руке к нам подходит Оседлова.

— Ну что, видели? — спрашивает она.

— Видел.

Молодцев, махнув рукой, уходит.

— А теперь посмотрите у нас во дворе, — говорит Катерина, — еще интереснее.

Много раз я ходил по двору, осматривал скотные дворы, породы, сады, побывал в кухне, но ничего особенного не заметил.

Дворы были как дворы. Сады были как сады. И кухня была как кухня. Но вступил я во двор, только вошел в кухню, только открыл дверь — все изменилось, вернее, ничто не изменилось, а просто я научился видеть. Все было не так, как раньше.

Вот я вошел в кухню. Сначала кухня была как кухня. Несколько молодых девушек, подстриженных и подвязанных красными платками, организованно варили суп. На большой плите стоял большой котел, ничего, кроме плиты, котла, супа и этих организованных рук.

Они весело варили суп, посмеиваясь и напевая.

— Неужели в этом котле варится суп, — спросил я, — для всего колхоза? Маловато, маловато.

— Нет, не для всего, — ответила мне одна девушка подстриженным голоском, — а только для молодежи.

— А как же остальные?

— Остальные едят остальное, — сострила девушка и показала мне рукой на двор.

— Значит, тут у вас не вся кухня?

— Не вся.

Я вышел во двор, и что же — двор не походил на кухню. Двор был как двор. Громадный двор громадного колхоза. Я иду, как в поле. Двор велик, как поле. Но вот я вижу маленький костер. Подхожу, маленькая старушка в маленьком горшке варит суп.

— Единоличница, — подумал я.

Прохожу несколько шагов, и снова маленький костер. И такая же маленькая старушка в таком же маленьком горшке варит такой же суп.