Костер для инквизитора
Шрифт:
Конь стелился над травой, птицей летел-парил над змеей-зверем. Настиг, обошел, серый метнулся в сторону, из-под копыт…
– И-и-я-о-ха-а! – нечеловеческий визг исторгся из груди Андрея.
Так конь кричит, вставая на дыбы, чтобы обрушиться на соперника.
Ах, как он прыгнул! На скаку, вниз, земля – прямо в лицо!
– И-и-я-а-о-ха-а!
Прямо на серое змеиное тело!
Ха! Глухой удар, хруст костей, нечеловеческий вопль боли. Покатились по земле, клубком, колени сдавливают горячие бока, как только что – бока скакуна, руки клещами вцепились в острые уши.
—Йа-а-а!
Остановились. Андрей – внизу, серое – сверху. Пыль. Запах пота. Запах раздавленной зелени. Саднящая боль в спине… И выворачивающееся из рук, оборачивающееся: из узкой серой морды – в узкое личико с большим ртом и огромными, шальными, пьянящими глазами. Волосы, удлиняясь на глазах, упали на лицо, мертвая серая шерсть осыпала щеки и бороду. Твердое, как дерево, зажатое между коленями тело зверя – упругое, гладкокожее, обжигающее даже сквозь холст.
– Ты ошибся, охотник…– ночной шепот, неуместный под сияющим оком Отца-Солнца.
Маленькие женские пальчики (черные крючья когтей – отмершие – потерялись в траве) – на потной мужской шее. Желание, жажда, боль – нестерпимы. Выворачивают, выгибают. Податливое тело, приникающее к самому естеству, сведенные судорогой колени разжимаются…
– Ты ошибся…
Рука, его рука соскальзывает вниз, ищет…
– Нет! Нет!
Визг, вопль, неверие, ужас в огромных, черных, как ночные озера, глазах – и знакомый хруст ножа, разрывающего плоть, живот, внутренности.
Андрей рывком сбрасывает с себя вспоротое от паха до грудины тело. Зияющая серая рана – ни крови, ни вони рассеченных кишок. Наступив ногой на мягкую женскую грудь, выдернув из ножен короткий прямой меч, он напрочь отсекает маленькую прекрасную головку.
Длинные волосы, запутавшиеся в траве, огромные глаза, полные слез.
– Ты ошибся, охотник…
Огромные встревоженные глаза.
– Опять, да?
Андрей встряхнул головой, отгоняя сон. Он все еще видел стремительно убегающее назад разнотравье и серую тень, струящуюся меж желтых и белых полевых цветов.
– Плохое, да? – Теплые ладони, поддерживающие его голову.– Уже прошло, Андрюша, ты уже проснулся, успокойся.
Наташа никогда не спрашивала, что ему снится. Понимала.
– Да,– согласился Ласковин.– Прошло.
Закрыл глаза и подумал:
«Вот и кончилась спокойная жизнь».
Глава шестая
В гостиной присутствие отца Егория ощущалось почти физически. Дело даже не в обстановке. Вот он, Андрей, вот Смушко, а отец Егорий… там, за дверью. Которую не открыть.
– Помнишь, Андрюша, как он к бандитам поехал тебя выручать? Как ты водку пить отказывался?
Сейчас, когда они остались вдвоем, Григорий Степанович опять казался прежним, домашним, уютным. Как колобок. Но переменился Смушко. Высох. Душой высох. Посуровел. Словно от покойного наставника строгость унаследовал.
– Помню,– кивнул Ласковин.
Он тоже изменился. Себя, тогдашнего, с собой, теперешним, даже и не сравнивал. Жил такой парень…
– Дело наше двигается,– сказал Степаныч.– Отвел в больничке две коечки. Специалиста нашел. Кандидат медицинских наук. Бесплатно готов работать.
– За идею?
– За материал.
Ласковин хмыкнул.
– За лекарства,– уточнил Смушко.
– А почему койки две? – удивился Ласковин.
Он-то помнил: первая «спасенная» в лечении не нуждалась. В хорошей порке – это да.
Смушко хитренько подмигнул.
– Слава твоя растет и ширится.
Тут в гостиную вошел отец Александр, и Смушко замолчал. Нового общинного пастыря Григорий Степанович в дела не посвящал. Считал, ни к чему.
Поздоровались. Отец Александр, лохматый, круглощекий, с заметным брюшком, хотя года на два моложе Андрея. К Ласковину относился осторожно. Как бы даже с опаской, но разговаривал уважительно. Он со всеми разговаривал уважительно, глядя в глаза. Добрый, внимательный пастырь. Тихий. Эх, отец Егорий, отец Егорий!
– Там к вам пришли, Григорий Степанович. Из СМУ.
– Пусть подождут. Передайте им, отец Александр, если не затруднит.
– Нисколько.
Вышел.
– Так, говорю, слава твоя растет и ширится.
– Еще кого-то вытаскивать надо? – догадался Андрей.
– Поможешь?
– А куда я денусь? Излагайте.
Смушко изложил. По его словам выходило – мелочь. Не «организация», а так, мелкая астральная лавочка.
– Сделаем,– кивнул он.
– Вот и ладушки. Кушать будешь?
– Когда я отказывался? – улыбнулся Андрей.
– Павел Васильевич?
Павел Васильевич Губанок вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился. Это был тот, кого он ждал.
– Вы Андрей Александрович?
Кивок.
– Сядем в машину? – предложил Губанок.
– Да. Но в мою. Я полагаю, так будет лучше.
– Как скажете.
И Губанок двинулся следом за молодым человеком в темно-сером элегантном плаще, ломая голову, как же тот ухитрился подойти незамеченным. Хотя ответ на этот вопрос не имел ровно никакого значения.
Новая черная «Ауди-А4» – не ровня Губанковской «девятке». Но это тоже не имело значения.
– Куда мы едем? – спросил Губанок.
– К вашей дочери.
– Но… я… – Павел Васильевич не ожидал, что все произойдет так быстро.– Может, нам имеет смысл подготовиться?
Собеседник повернулся к нему. Он был лет на двадцать младше Губанка, но один взгляд – и Павел Васильевич почувствовал себя подростком.
– Не беспокойтесь,– заверил Андрей Александрович.– Мы приедем, заберем вашу дочь и уедем.