Чтение онлайн

Заметив прогресс в состоянии сотрудника, Корнев, исключительно по душевной доброте, под свою ответственность, вызволил Прошкина из больничного покоя, и поведал ему о событиях, имевших место в недавнем прошлом. А произошло за время болезни Николая Павловича множество вещей, заслуживающих внимания.

Сильнодействующее средство.

Ни что не предвещало угрозы, когда солнечным жарким днем Прошкин на машине Управления отправился в городок — за новостями, газетами и пивом. И Владимир Митрофанович, зная, что раньше чем через три — четыре часа Прошкин не вернется, со спокойным достоинством отправился отчитывать начхоза за скверную организацию быта сотрудников. Группу, теперь состоявшую из ряда служб, общей численностью в 75 человек разместили в древней, но все еще безупречно прочной крепости, служившем в годы Гражданской штабом дивизии, а затем — музеем местного быта.

И, конечно, был скептично настроен, когда дежуривший у ворот сержантик, буквально через полчаса после отъезда Прошкина, привел к нему местного учителя по фамилии Ярцев. Педагог с полными ужаса глазами поведал, как утром обнаружил тело «товарища Прошкина» в маленькой речушке, на берег которой повел своих немногочисленных учеников из местных детишек с экскурсией. Видеть видел — но трогать — в интересах будущего следствия не решился.

Учитель был гражданином нудным, но не пьющим и вменяемым, к тому же коммунистом чуть не с восемнадцатого года, и Владимир Митрофанович, просто для чистки совести, отправил с ним Вяткина и еще пару бойцов к речушке — разобраться с инцидентом на месте.

Вернулись ребята примерно через час — совершенно подавленные, волоча на импровизированных носилках из восточного ковра перепачканное в иле бездыханное тело. Тело окатили водой, что бы смыть грязи и песок — и ужаснулись. Это действительно был Прошкин! Сомневаться не приходилось.

Но в каком он находился состоянии! Наголо обритый. По пояс голый. В жутких истертых штанах с несмываемыми пятнами яркой краски и толстой бельевой веревкой вместо ремня. Правда, в очень даже добротных высоких кожаных ботинках на шнуровке и тонких белых хлопчатобумажных носках. Шею удавкой обвивала толстая золотая цепь с патроном от неизвестно оружия. Даже пупок Прошкина выкравшие его жестокие мракобесы прокололи, и вставили туда кольцо — прямо как серьгу в ухо! Правая рука Прошкина почти что до локтя восполнено распухла и сочилась какой-то сукровицей, тело же покрывали солнечные ожоги да мелкая сыпь, а кое-где проступали даже непонятные темные пятна. Обнадеживало только то, что Прошкин все еще был жив, хотя и находился в бессознательном состоянии.

Борменталь — как всегда! — порадовал диагнозом — отравление растительным ядом, частичный паралич дыхательных центров, острая интоксикация, анаэробная инфекция правой конечности. И в довершение сообщил — солнечные ожоги, и сыпь — образовавшаяся в результате суточных перепадов температур, очень ощутимых в горах, указывают на то, что больной провел на прибрежном грунте не менее двух суток. Смешно было слушать — еще хорошо, что Корнев дальновидно пригласил доктора доложить о диагнозе лично ему — один на один! Учитывая эту ситуацию, Владимир Митрофанович не преминул поинтересоваться — мол, выходит Прошкин с утра минимум 20–30 гражданам, включая самого Борменталя, попросту привиделся? На что упрямый доктор ответил — то, что мы все видели Николая Павловича — к диагнозу отношения не имеет. Диагноз — вещь объективная. Корнев только головой покачал, засекретил сомнительный диагноз, но бумагу с запросом из медицинской части головного Управления дорогих иностранных лекарств для пострадавшего в результате происков врагов сотрудника подписал.

И как не подписать — Прошкина ведь отравили — факт преступления был на лицо — оставалось только установить виновных!

Машину, из которой опасные злонамеренные элементы похитили Прошкина, нашли только на следующий день — на горной дороге, в трех часах езды от базы. Провели, как водится экстренное совещание, разработали план оперативных мероприятий, привлекли к работе местных товарищей. В связи с опасной обстановкой, отложили некоторые экспедиционные работы, а охраной укрепили госпиталь и оперативные группы…

Надо заметить — оперативные действия в азиатской глубинке — сущая мука, уже по той простой причине, что людей, худо — бедно изъясняющихся на русском тут единицы, а квалифицированных переводчиков в самой группе — тоже было всего — ничего — Баев да Субботский.

Товарища Баева — как человека, хорошо знакомого с местными обычаями, Корнев с десятком людей отрядил опрашивать население в районе городского рынка, мечети, беседовать с традиционно авторитетными старожилами. А Субботского собрался усадить переводить и писать протоколы допросов великого множества задержанных и подозреваемых, в считанные часы, благодаря героическим усилиям сотрудников объединенных сил местного УГБ НКВД и специальной группы, заполнивших подвал крепости, наскоро переоборудованный в импровизированную тюрьму.

Сам Алексей, как выяснилось, предпочитал торчать в палате у Прошкина, и ругаться с доктором Борменталем. Ругались — мягко сказано. Едва не дрались. Корневу разнимать пришлось. Конфликт сводился к следующему — Борменталь вознамерился снять с шеи Прошкина цепь с патроном. А Субботский, ссылаясь на какие-то древние исламские поверья, требовал цепь ни в коем случае не трогать. И даже утверждал, что если Прошкин до сих пор жив — то только благодаря этому амулету. Корневу было не до эзотерики он махнул на цепь рукой — пусть, мол остается, а Лешу немедленно отправил в подвал — помогать — следователи зашивались без переводчика.

Хотя и сам доктор Борменталь и фельдшер Хомичев не отходили от постели больного, лучше Прошкину не становилось. Корнев и сам ночей не спал от переживаний, возлагая большие надежды на иностранные лекарства, которые привезли действительно быстро — всего через три дня.

То, что лекарства были иностранными, подтверждалось инструкцией — на чистом английском языке! Сам Борменталь — большей интеллигент ведете ли — знал только французский и немецкий, и попросил доверить перевод инструкции товарищу Баеву — как хорошо знакомому с медицинской лексикой. Корнев согласился, вызвал Александра Дмитриевича. И уже через минут горько пожалел о том, что пошел у доктора на поводу!

Из перевода стало ясно — чудодейственное лекарство изготовлено из самой обыкновенной плесени. Корнев был сильно разочарован — но как материалист, продолжал полагаться на современную медицинскую науку. А вот Александр Дмитриевич, дочитав инструкцию, занял крайне радикальную позицию. Он был категорически против того, что бы Прошкина кололи этим новомодным препаратом, и утверждал, что спасти больного можно только средствами народной медицины, с этой благородной даже целью притащил из городишки двух оборванцев — из местных, в высоких островерхих шапках — тут таких называют «дервишами». Как на такую инициативу отреагировал доктор Борменталь — даже пересказывать нет надобности. Надо сказать, в разгоравшемся конфликте Саша занял конструктивную позицию, против обыкновения не рыдал и даже не орал, а с какой-то обреченной уверенностью попросил Корнева — дать товарищу Прошкину хотя бы один шанс остаться среди живых. Для ритуала нужно буквально полчаса — за это время состояние Николая Павловича радикально не ухудшится. Корнев от такой формулировки совершенно опешил…

Потом здраво рассудил, что состоянию здоровья Прошкина уже мало что повредит, и согласился. Тем более сам тяготевший ко всяким магическим действам больной конечно с радостью принял бы подобное решение руководства. Правда, пришлось запереть разбушевавшегося, и грозившего пожаловаться на самоуправство Корнева во все возможные и не возможные инстанции, Борменталя в сарайчике рядом с территорией крепости.

Баев попросил всех — кроме больного оставить палату. Корнев согласился, сам лично выпроводил Хомичева в ординаторскую, но на самотек сомнительного дела не пустил, а с полевым биноклем в руках взобрался на крышу соседнего крыла крепости — оттуда палату видно было не то что бы очень хорошо, но достаточно, что бы в критическую минуту отправить бойцов вмешаться.