Крепость
Шрифт:
Чувствую себя неимоверно разбитым.
Ладно, сворачиваем туда!
Дорога между старых деревьев, кажется, это вязы, с глубоко наезженной колеей.
«Кучер» ругается, на чем свет стоит, и проклинает все вокруг. Но вскоре мы уже можем по-чувствовать себя вознагражденными за наши страдания: Ночлег для всех трех. Меня размеща-ют в замке, а двух моих орлов в домах поблизости.
Также предлагают и теплый ужин, сообщают нам. Но мне вовсе не хочется есть. Мы разме-щаемся в расположении артиллерийского соединения: Артиллерийская батарея на конной тяге.
Во дворе я видел лошадей и легкие полевые гаубицы калибра 105 мм на лафетах с раздвиж-ными станинами. Четыре передка выстроены в ряд.
Замок находится в безнадежном состоянии: все картины прострелены насквозь, все зеркала разбиты. Здесь проживала наша, обозленная на все и вся, солдатня. Входит какой-то обер-лейтенант, и, увидев мой вопрошающий взгляд, восклицает:
– Это были не мы!
Затем обер-лейтенант, узнавший от Бартля, что мы едем из Парижа, говорит мне:
– Теперь, пожалуй, дела говно в Париже! Метро бастует еще с тринадцатого числа. Вы разве этого не заметили? Легавые, должно быть, тоже забастовали...
– Этого не может быть. Еще сегодня мне один из них любезно предоставил справку...
– Могу Вам сказать одно: Радуйтесь, что Вам удалось выскочить!
Затем он интересуется, что случилось с моей рукой.
– Ах, ничего особенного, – отвечаю ему.
Может быть, прислать мне санитара?
Я благодарю и отвечаю:
– Руку надо бы просветить рентгеном. В настоящий момент пока все хорошо. Хотя, у Вас, воз-можно, есть болеутоляющие таблетки...?
У него они есть, а затем он хочет пригласить меня выпить с ним после ужина, но я совершен-но не вижу в этом смысла. Ничего так не хочу как спать. Хорошо, глоток пива, если можно. Думаю, пиво сможет помочь мне преодолеть беспорядочное кружение в голове.
Полное сумасшествие: Среди выпивки мне вдруг являются перед глазами картинки-лубки из городка ;pinal с битвами войны семидесятых годов прошлого века, которые настолько пре-уменьшают военные события, что даже разрывы тяжелых снарядов изображены каплями мыль-ной пены вспенивающие воду в стакане для бритья, а солдаты, упавшие в траву, напоминают акробатов, совершивших веселые кувырки. До этой местности наши солдаты должны были до-браться в 1918 году, пока к французам не пришло подкрепление, прибывшее из Парижа на так-си...
Обер-лейтенант поступил довольно благородно – так, по моему виду и не скажешь, что эта ночная пьянка явится для меня единственно правильным решением.
Он зовет своего бойца, и тот провожает меня в комнату на первом этаже. Не снимая своих тряпок валюсь на широкое, сильно сплющенную кровать. Думаю, мне без надобности темно-серое одеяло при такой жаре.
В дверь стучат.
Входит Бартль и сообщает приглушенным замогильным голосом:
– Господин обер-лейтенант, у нас снова спустило колесо. Повезло еще, что я это заметил.
Бартль делает три шага в комнату и подает мне на ладони правой руки маленькую металличе-скую штучку – кованный, искривленный гвоздь из подковы.
– Подковный гвоздь! – произносит при этом Бартль.
– Чертовы конные артиллеристы! – отвечаю как можно спокойнее. – Вот это мы влипли!
– Если все и дальше будет происходить так же..., – начинает Бартль с возмущением в голосе.
Но я сразу прерываю его:
– Не возбуждайтесь, Бартль! Они, пожалуй, уже забыли, что Вы обязаны жизнью этому проколу шины. Значит, позаботьтесь-ка о том, чтобы все сладилось, и чтобы мы получили новый набор материалов для ремонта шин, иначе можем здорово влипнуть…
Бартль докладывает, что «кучер» уже весь в работе. Затем нюхает, к моему удивлению, слов-но охотничья собака, воздух, и произносит недоуменно:
– Кажется, я знаю, почему здесь так пахнет, господин обер-лейтенант..., – Бартль выжидает, до тех пор, пока я полностью не повернусь к нему, и затем сообщает: – Здесь когда-то была боль-ница – больница для сумасшедших, господин обер-лейтенант.
И когда я вопросительно вскидываю на него глаза, он объясняет:
– Я узнал это от одного приятеля!
Когда он уходит, валюсь плашмя на кровать и спрашиваю себя: Неужели все это действительно происходит со мной? Где находится мое Я? Что же происходит со мной? Никакого порядка в мозгах больше нет...
Париж! Как мало я побыл в нем!
Готов отдать свою правую руку в споре за то, что мы были на волосок от гибели. На волосок – это уже становится для нас слишком дорогой привычкой.
Мы вынуждены постоянно протискиваться в какие-то щели и протискиваемся – снова и сно-ва. Но я пока еще не протиснулся через все ячейки этого кровавого сита. Меня, сквозь все мои печали ведет мой добрый ангел-хранитель, словно мудрый взрослый, ведущий своего ребенка через пропасть.
А может быть судьба хочет меня в конце пути просто сжечь, превратить в пепел – как бы же-лая сказать: Потрепыхался чуть дольше других и хватит?
«Sursis» , – это слово настолько понравилось мне, что стало казаться чем-то обыденным: le sursis – отсрочка.
Мысли вертятся по кругу и никак не могут из него выбраться.
Те подонки от медицины! Просто съебались! И виденный мною сброд в изящных сапожках и кожаных задницах на галифе. С толстыми шнуровками погон на плечах, господа генералы ме-дицинской службы в своем напыщенном кюбельвагене – хоть им-то попало, по крайней мере, по полной программе! Так и хочется всплакнуть!
Ну и месиво из них получилось всего-то от одной мины! Столько мясного фарша за одно по-падание!
А теперь я опять вижу железнодорожное ущелье: Огромные черные решетки, гранитный па-рапет, лестницы, уходящие вниз в глубину с мерцающими рельсами, людское месиво, копоша-щееся будто муравьи. Затем подстриженные наголо, теснящиеся в попытке выбраться на доро-гу, головы. И среди них я вижу Симону. Никакого сомнения: Это была она! Голос, глаза – это была Симона!
Стоит мне лишь представить ее длинные волосы – это определенно была она. Стоит мне от-бросить прочь ее жалкие серые тряпки, в которых она была – и это снова она. Такие тряпки из-менят любого. Но не голос и глаза!