Крепость
Шрифт:
Эти расширенные ужасом глаза были направлены на меня.
Я на грани потери рассудка от круговорота подобных мыслей. Моему самообладанию прихо-дит конец. Приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы не заплакать.
Корчить из себя сильную личность – холодного и бесчувственного, прошедшего штормы и бури вояку! Способного дать отпор – и не позволяющего дать слабину...!
Как же я сыт всем этим театром!
Где-то очень далеко слышу лошадей. Время от времени раздается стук копыт, и затем отчет-ливое эхо.
Артиллерия на конной тяге! Какую задачу они должны здесь выполнять? Рассуждая трезво, война Семидесятых закончилась Бог знает когда. Они могут всего лишь быть бессмысленно принесены в жертву.
В полусне размышляю: Почта в «ковчеге»! Это должны быть сотни писем... Почта, которую мы должны обязательно доставить.
В локте сильно стучит. Теперь у меня точно температура. Не удивительно при таком сильном кровоизлиянии! Если только оно захватило весь сустав – останется ли моя левая рука непод-вижной?
А я хотел вернуться невредимым с этой войны. Хотя теперь уже в этом больше не уверен.
Сначала добраться до Нанси и от Нанси дальше в Лотарингию. Где-нибудь должны же снова ходить поезда. Тогда сесть в первый же попавшийся поезд и оставить этот «ковчег»!
Вопрос лишь в одном: Удастся ли нам проехать настолько далеко?
Шины?! Дрова?!
И хрен его знает – не придется ли нам с нашим «ковчегом» топать до самой немецкой грани-цы?!
На заре уже не соображаю, до какой степени я измучил себя ночью: Сна ни в одном глазу.
Незадолго до отъезда слышу: Dreux пал!
Разворачиваю свою карту: От Dreux до Версаля – напрямик на восток – всего лишь 60 кило-метров. А в Версале все выглядело так, будто фронт находился еще черт знает как далеко! Не могу этого понять...
Одно ясно: Если бы мы остались лишь на один день в La Pallice больше, то не смогли бы ни-куда выехать.
Бартль и «кучер» разжились где-то новыми дровами. Не хочу спрашивать, где и как.
В любом случае, мы скачем дальше, впервые без забот о дровах по большому шоссе на восток как по маслу.
Вся местность вокруг сформирована как огромное волнистое железо.
Мы едем поперек волн.
Спустя пару-тройку километров «кучер» внезапно принимает вправо и останавливается. Бартль сразу же выходит из машины.
– Снова спустило колесо! – произносит он с горечью.
– Теперь нам крышка!
– Пожалуй, можно и так сказать, господин обер-лейтенант, – рычит Бартль и яростно стучит по левому заднему колесу. Затем подзывает «кучера»:
– Давай, рви жопу, лентяй!
Выясняется, что вчера ничего не было сделано с заменой колеса. Вчера вечером, вопреки мо-ему приказу, камера запасного колеса не была залатана. И теперь мы вынуждены латать ее на обочине шоссе.
– Чудесно! Поразительно! – говорю с сарказмом.
Креплюсь изо всех сил, чтобы не разразиться матом. Не имеет никого смысла! говорю себе, сдерживая ярость.
Если так и дальше пойдет, то вопреки всей нашей предусмотрительности у нас больше не ос-танется, в конце концов, никакого ремонтного комплекта. Шины и так уже клееные-переклееные.
Просто чудо, что они еще вообще держат воздух.
Бартль держит паузу и стоит с таким видом, будто из него выпустили весь воздух. Верю ли я, хочет он узнать от меня, что мы, с нашим драндулетом, можем еще далеко уехать.
Добрый Бартль с каждым разом все сильнее действует мне на нервы своим larmoyant .
И все же, при всем при том, мы оставили самое плохое позади нас. Не могу понять одного, почему Бартль ведет себя сейчас так, будто мы снова вляпались в крупную неприятность.
Присаживаюсь на влажную кромку травы придорожной канавы и пытаюсь привести чувства в порядок: Действительно ли я любил Симону? Даже после ее спектаклей в Фельдафинге? Не был ли я после всего этого немного испуган, чтобы все еще любить ее? Как можно любить кого-то, кого нужно постоянно предостерегать от опасности – как, если объект любви принимает все за шутку и смех? Сказал ли я Симоне в своем последнем посеще-нии La Baule хоть единый раз «Je t’aime» ? Или Симона мне: «Je t’aime»? Не стало ли тогда слишком сильным давнее недоверие, которое я старался насильно пода-вить в себе? Становится жарко. Проклятия и ругань Бартля и «кучера» уже едва воспринимаю.
И, все же, спустя какое-то время мы вновь катим по дороге – ровно и словно без мотора.
Стараюсь изо всех сил поддерживать себя в бодром состоянии духа. Лучше всего можно было бы погрузиться в сон. Мы больше не одни на этом шоссе и не боимся потеряться: Перед нами катят транспорты Вермахта и за нами тоже, и каждую пару минут кто-нибудь нас обгоняет.
Проезжаем мимо зенитной пушки уставившей ствол в небо.
Почему эти парни стоят на этом направлении? Неужели здесь могут появиться самолеты? Может быть, была объявлена воздушная тревога?
Приказываю остановиться и говорю Бартлю:
– Я хочу снова наверх, на крышу. Помогите мне забраться.
Осторожность не повредит! думаю про себя. И, кроме того: Встречный ветер может подейст-вовать на меня благотворно.
Чувствую себя с кофе и пилюлями в животе, не совсем tiptop , но в состоянии держать свою позицию.
Воздух, к сожалению, полон пыли. Пыль, которую я едва могу видеть, но которая скрипит на зубах. Гротескные, бесформенные остатки выгоревших транспортов лежат по обеим сторонам шоссе.
Целая вереница разведывательных бронеавтомобилей стоит, остановленная чьим-то прика-зом, у обочины. Наверно, все же, была объявлена воздушная тревога...
За небольшим поворотом вижу, как какой-то мальчик лет двенадцати бросает что-то на про-езжую часть: Стучу с силой по крыше.
Пацан улепетывает в поле.
Бартль поднимает то, что он бросил на дорогу. Конечно: Острые кованые гвозди! Хитро вы-кованные: Не имеет значения, как они лежат на земле: в любом случае находятся острой вер-шиной вверх.