Чтение онлайн

Лейтенант, который, похоже, нацелился как раз на что-то из упомянутого перечня, с легкой обидой в голосе осведомился о причинах моей нелюбви к прошедшим обработку китайских кулинаров морепродуктам. На что я в свою очередь возразил, что дело вовсе не в моем отношении к оным, а в обыкновенной логике. Конкретно же — в расстоянии, отделяющем нас от ближайшей акватории, которую поименованные морепродукты считают подходящей для обитания. Если же добавить к полученному числу километров еще и текущую обстановку на фронтах…

После этих слов прапорщик сдавленно хихикнул, я же был вознагражден весьма многозначительным взглядом комвзвода-2. Затем лейтенант попытался выяснить у меня компоненты «супа изъ ласточкиныхъ гнездъ», но был прерван Игорем — на мой взгляд, как нельзя более вовремя. Ведь если «Bird's nest soup» являлся еще относительно безобидным блюдом, то следующий пункт меню: «солянка и суп из змеи» — уже имел прямое отношение к безногим пресмыкающимся. А в окрестностях Брянска в отличие от Шанхая и Тайбэя таковыми, сколь мне мнилось, числились только ужи и гадюки.

В конечном счете выбор заказа был большинством голосов доверен специалисту, и этому же специалисту пришлось прочесть своим спутникам небольшую лекцию по традиционной китайской кухне — что я и проделал, начав, разумеется, со знаменитого изречения Лао-Цзы. Великий китайский философ древности Лао-Цзы однажды сказал, что «искусство управления большим государством подобно искусству приготовления маленькой рыбы».

От Лао-Цзы я плавно перешел к не менее древнему и философски настроенному создателю прообраза современной диетологии — теории «гармонизации питания» «диннай-тяо-хэ» И Мню. Далее перечислил основные северные: пекинский, тяньцзиньский и шаньдунский и южные: сычуаньский, хунаньский, цзянсунский, чжэцзянский и кантонский стили. К моменту, когда я добрался до трех неотъемлемых и в равной степени важных характеристик, которыми, согласно канону, должно обладать каждое блюдо — цвету или виду сэ, аромату сян и вкусу вэй, — наш заказ уже стоял ка столе, так что я получил возможность проиллюстрировать методы достижения эстетической выразительности при помощи утки по-пекински.

Судя по меню, шеф-повар «Голубого Дракона» отдавал предпочтение Северу — приятно, потому как, скажем, знаменитую остротой своих обильно приправленных жгучим красным стручковым перцем блюд сычуаньскую кухню лично я никогда особо не приветствовал.

Все эти блюда наподобие «мяса с ароматом рыбы», «мяса гунбао», «медвежьей ступни» и «курицы со странным вкусом»… на мой личный взгляд, они не для нашего, европейского вкуса — чтобы понять и должным образом насладиться ими, необходимо пропитаться духом Поднебесной от макушки до пяток. А уж соевый сыр доуфу…

Вслед за уткой на столике появились отварные пельмени цзяоцзы, жареные пельмени готе и приготовленные на пару пирожки баоцзы. Десертом послужило вполне обычное мороженое, выбор же напитков я, нарочито проигнорировав протесты Волконского и умильную гримасу прапорщика, ограничил чаем.

Чего в китайской кухне нельзя оспорить — так это ее высокой питательной ценности. По крайней мере сам я по завершении трапезы взирал на окружающий мир куда более добрыми и вдобавок изрядно осоловелыми глазами. Что до моих спутников, то юный прапорщик всем своим видом выражал готовность заснуть немедленно, не слезая со стула. Волконский же, откинувшись и сложив руки на пузе чуть повыше пряжки ремня, уверенно заявил, что перемещаться на собственных конечностях он в ближайшее время не способен, зато охотно позволит катить его наподобие бочонка.

Добровольцев для сего занятия, разумеется, не нашлось, и обиженный этим фактом лейтенант всю обратную дорогу до вокзала старательно демонстрировал, как воздействует на его чувство равновесия смещенный вперед центр тяжести. Выходило весьма похоже на банальное опьянение — по крайней мере, такого мнения придерживались останавливавшие нас патрули, общим числом пять.

Памятуя о полученном вчера незабываемом опыте по части высадки из поезда, я, признаюсь, с не самыми лучшими чувствами ожидал предстоящей нам на рассвете обратной операции.

К счастью, наша рота оказалась далеко не единственным подразделением АВР, которому этим утром требовалось отправиться в Первопрестольную. Прибавленные же к батальону 5-го Смоленского полка, правда, на фоне шести десятков этого батальона наши собственные «остатки роты» смотрелись не так уж жалко, мы составили величину, под которую комендант вокзала не пожалел несколько теплушек. Загрузка в них производилась в воинской, то бишь отделенной рогатками с ржавой колючкой части вокзала, и лишь затем нас пристыковали к московскому пассажирскому, зеленая крыша которого уже была обильно усеяна знакомыми личностями с тюками.

Лично я был только рад смене плацкартного сиденья вкупе с обществом господ мешочников на компанию таких же, как и мы сами, фронтовиков и на нары из плохо оструганных досок. Какие мелочи, право слово… по сравнению с голой промерзшей землей эти доски казались мягче иной пуховой перины!

Мне достались нары в верхнем ряду, напротив распахнутой двери — и, честно пронаблюдав минут сорок за сменяющими друг друга полями, перелесками, рощами, лесами и прочими изысками флоры средней полосы, я коснулся щекой мешка и почти мгновенно уснул. Это нормально — дело даже не в прошлой ночи с ее экскурсией по ночному Брянску, а в накопившемся хроническом фронтовом недосыпе — припоминаю, что в послесамборском отпуске я в первый день проспал двадцать часов, во второй — восемнадцать и лишь к концу недели перестал следовать режиму, более подобающему персонажу мистера Стокера.

Разбудили же меня пронзительные звуки, раздавшиеся непосредственно под моим ложем. Кое-как протерев глаза и свесившись вниз, я обнаружил, что их издает вовсе не пойманный с поличным в охапке гнилого сена политрук и даже не «заблудившийся» поросенок, а всего лишь одолженная лейтенантом Волконским у одного из смоленских офицеров шестиструнная гитара — звуки означали процесс настройки.

Я уже упоминал, что Николай — человек, в общем-то, не лишенный музыкального слуха. Так вот, к этой характеристике совершенно необходимо добавить, что залпы морских башенных орудий развитию оного отнюдь не благоприятствуют.

Впрочем, недостаток мастерства Волконский с успехом восполнял эмоциональностью исполнения. Некоторые упорно понимают под этим термином громкость звучания, наивно полагая, что чем успешнее им удастся подражание воплям мартовских котов, тем полнее ощутят слушатели обуревающие исполнителя чувства. А бывший моряк был вовсе не из таких — наоборот, его хрипловатый баритон в эти минуты звучал тише его же обычного «разговорного» уровня, и всё равно брал, что называется, за душу… хоть и недолюбливаю я эту метафору, но в данном случае по-другому не скажешь.