Чтение онлайн

На этом служебная карьера майора Дороша в управлении ФСК завершилась. Его обвинили в превышении служебных полномочий, в незнании «современных условий ведения бизнеса», в «фальсификации документов». Обвинения были серьезными, но дутыми, и, если бы Дорош захотел, он бы доказал в суде, что его выжили со службы по политическим мотивам. Но он уже не видел смысла работать в родной «конторе». Здесь не осталось больше единомышленников, здесь не на кого было опереться. Воевать же с преступниками, зная, что не получишь поддержки, что тыл не прикрыт, что в любой день тебя могут бросить на растерзание мафии…

Он понимал, что служба дальше не пойдет. В разработку от него принимали теперь материалы на жуликов невысокого ранга, а те, что повыше, как-то сами собой стали выскальзывать из его профессионально расставленных агентурных и иных сетей, дела рассыпались, словно карточные домики, интерес к делу падал.

Потихоньку, уже собираясь уходить, Дорош перенес домой кое-какие материалы. Конечно, это были только ему понятные, зашифрованные записи отдельных разработок и оперативные сведения об интересующих его лицах. Майор сам добывал их, с помощью своей агентуры, считал, что имеет моральное право взять архив с собой. Прощать преступления тем или иным своим «знакомцам» он не собирался — первым в списке стоял Аркадий Каменцев: его связи с торговцами оружием Дорош не только вычислил, но и четко проследил. Он знал, что за пределами стен управления сделать что-либо будет в сто раз труднее, но знал и то, что и один, хорошо подготовленный профессионал его класса, сумеет наказать зарвавшихся жуликов по справедливости. Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что будет представлять в поединке лишь самого себя, как гражданина, но это обстоятельство его мало заботило. В силу своего характера и убеждений Дорош не мог бросить свои дела на половине пути — нужно было предать их хотя бы общественной огласке, подготовить материалы для прессы…

На прощание с ним никто из начальства не беседовал. Вызвали в кадры, сообщили о приказе. В трудовой книжке, правда, записали: «Уволен по собственному желанию…», но все в управлении знали, что надо было бы добавить: «…руководства управления Придонского ФСК». Впрочем, это была мелочь. Тем не менее о факте его изгнания из «органов» в городе довольно быстро узнали — кто со злорадством, а кто — с сочувствием и сожалением.

И вот, прикрыв за собою тяжелую дубовую дверь, Дорош, злее черта, шагал по хмурым осенним улицам Придонска домой. Ему предстояло сейчас еще одно неприятное дело — придется «обрадовать» жену, Людмилу, сногсшибательным известием. До этого дня он ничего жене не говорил о служебных передрягах — не умел жаловаться. Да и вышел уже из возраста, когда ищут справедливость в жалобах и письменных обращениях по начальству.

…Недели две спустя, вечером, когда Дорош понес мусорные ведра, его зверски, профессионально, избили. Он зло, молчком отбивался и хорошо кому-то попал. Но силы были неравными — его били четверо, в масках. Знали, конечно, с кем имеют дело, работали наверняка, продуманно. И, безусловно, знали о том, что в ФСК Дорош уже не служит. Иначе не решились бы нападать так откровенно, не посмели бы.

Потом, запахивая на груди порванный спортивный костюм, сплевывая кровь, Дорош поднялся с земли, взял пустые пластмассовые ведра, захромал к дому.

— Вам это так не пройдет, — пригрозил он промозглому вечеру, живо восстанавливая в памяти приметы нападавших — рост, телосложение, одежду и обувь. — Найду, никуда вы от меня не денетесь, подонки.

Он знал, где искать и от кого именно могли появиться в его дворе эти костоломы.

И еще он знал, что у него перебит нос и сломано по крайней мере два ребра.

Глава четвертая

С кладбища Алексей с Татьяной возвращались в сумерках. Алексей планировал ехать пораньше — старый, зеленого цвета «жигуленок» надо было еще отогнать в гараж, а это на другом конце города. Но Татьяна долго сидела у могилы Ванечки на низенькой скамейке, плакала, глядя на его фотографию, потом взялась прибираться на могиле: подмела огрызком веника снег, велела Алексею получше закрепить искусственные венки и узкую калитку, поправила замерзший букет гвоздик. Пока провозились, вялое декабрьское солнце скатилось за дальний лесок, на кладбище (оно расположилось в молодом сосняке на окраине Придонска) потемнело, и они наконец поехали. Татьяна молчала, все еще всхлипывала, вытирая глаза. Алексей крепился, хотя и он за эти полдня, что они провели на кладбище, плакал: не верилось до сих пор, что сын их лежит под этим песчаным, присыпанным снегом холмиком, что никогда уже не улыбнется им с матерью ласковой тихой улыбкой, не попросит: «Пап, дай прокатиться, а?»

— Леша, осторожней! — испуганно сказала Татьяна, когда они уже выезжали с территории кладбища на окружную дорогу. Алексей в самом деле не заметил приближающуюся на большой скорости «Волгу» — она белой стрелой пролетела мимо, обдав «жигуленок» дорожной грязью и мелкими камешками. Водитель «Волги» еще коротко и сердито посигналил — мол, чего рот раззявил? На главную дорогу выезжаешь, должен пропустить.

Алексей, тряхнув головой, виновато глянул на жену. Но она поняла — и сама еще была там, с Ванечкой.

Включив подфарники, Алексей теперь ехал неспе-ша, аккуратно. Руки его управляли машиной автоматически — мысли все равно были заняты сыном. Минуло девять дней, как его не стало, дом по-прежнему был в трауре. На девятины приходили все те же соседи и школьные друзья Ванечки, Игорь с матерью, Ольгой, соседки, Клава и Наталья. Ольга выглядела хворой. Что-то у нее с желудком, она мало ела, но крохотную рюмку водки за Ванечку выпила. Игорь ни слова не сказал в этот раз, хмурился. Он собирался съездить с ними, с Морозовыми, на кладбище, даже обещал, что отпросится у шефа вместе с машиной, «кадиллаком», на ней, мол, и поедем. Но что-то помешало парню, не приехал, и они отправились на своей. По дороге Татьяна поговорила с Алексеем — отчего, дескать, Игорь не приехал? — немного расстроилась: он же был ее крестным сыном, она теперь чаще думала о нем. Тем более, что кто-то из соседок, кажется, вездесущая Наталья, сказала «под секретом», что Игорь занимается нехорошими делами, возит какого-то крупного жулика, у которого денег куры не клюют. Татьяна не стала ничего спрашивать у парня, сочтет нужным — сам скажет, а бабьи языки, как известно, что помело. Но однажды (они шли вместе с троллейбусной остановки) она спросила у Игоря — чем, сынок, занимаешься? На какие средства живете с матерью? Мать-то можно считать инвалидкой, бывает, по полгода болеет.

Игорь внимательно глянул на нее, пожал плечами:

— Вожу одного коммерсанта, крестная. Он платит хорошо, нам с матерью хватает.

Татьяна удовлетворилась ответом, подробности выспрашивать не стала. К тому же, Игорь торопился, сказал, что его ждут, и прибавил шагу.

Сейчас Татьяна пересказала этот разговор мужу. Алексей, занятый машиной и своими мыслями, лишь рассеянно покивал — дескать, понятно, парень зарабатывает себе на хлеб как может, а досужим языкам верить не стоит. От зависти люди что угодно наговорят. И все же Татьяна отнеслась к словам Натальи серьезно — дыма без огня не бывает, что-то тут не так. Надо бы еще поговорить с Игорем. Соблазнов у молодежи много, парень он неопытный, молодой, может вляпаться в какое-нибудь нехорошее дело. Да и с Ольгой надо пообщаться. Она измучена болезнями, заниматься ей с сыном некогда (а с мужем разошлись лет двенадцать назад). Игорь был в общем-то предоставлен сам себе, больше находился у них, у Морозовых, с Ванечкой они росли как братья.

Алексей довез Татьяну до дома. Во двор заезжать она не разрешила — от дороги идти десять шагов, а кружить между домами — только время терять, езжай. Он согласился, помахал рукой и покатил назад, на окружную дорогу, опоясывающую город с северо-запада: так быстрее можно было попасть в гараж, да и машин сейчас на окружной почти нет.

Он ехал не спеша, с ближним светом фар. На душе пасмурно: со смертью Ванечки жизнь их с Татьяной словно остановилась, налетев с разгону на непреодолимую каменную преграду. Несчастье они переживали одинаково тяжело, разве только у Татьяны это проявлялось более эмоционально, в слезах и рыданиях, а он, мужчина, горе носил в себе. Переживал Алексей страшно. Ванечку он очень любил, с малых лет оберегал его от всяких случайностей, все свободное время уделял сыну. Они с ним дружили, хорошо понимали друг друга, доверяли друг другу тайны. «Тайны» эти были, конечно, наивные, детские: то Алексей припрятывал от Татьяны лишнюю десятку, и потом они с Ванечкой покупали на эти деньги мороженое; то Ванечка приносил из школы двойку, и они вместе прятали дневник, не говорили матери.

Взрослея, Ванечка стал понемногу отделяться от отца, секретами теперь делился с Игорем. Но все равно

Алексею доверял многое, и Алексей чувствовал, понимал, что с сыном у него есть настоящий душевный контакт, что по главным вопросам Ванечка все равно придет советоваться к родителям.

Когда пришла пора служить в армии, Ванечка сказал, что хочет быть десантником. Наверное, это случилось под влиянием рассказов самого Алексея: два его армейских года прошли в Тульской воздушно-десантной дивизии. Служить было интересно, не говоря уже о престиже. Народ в десантники подбирался рослый, дисциплинированный, дружный. Может быть, Алексей несколько романтизировал свою службу, но Ванечка воспринял все всерьез; в военкомате, на призывной комиссии, заявил твердо — буду только десантником. И вот нет больше у них с Татьяной сына. А ведь они уже мечтали о хорошей невестке, о внуках, о счастливой старости…