Круча
Шрифт:
Они распрощались весьма прохладно.
«Зачем Людмилка дала мой адрес этому кулаку?» — с неудовольствием думал Костя.
От Людмилы через день пришло письмо. Фомич справлялся у нее, как найти в Москве Константина Андреевича, она объяснила. Вареженские и каменские комсомольцы считают артель «Прогресс» кулацкой затеей, посылали в пензенскую газету об этом корреспонденцию. Газета опубликовала.
Людмила писала про сельский клуб, организованный комсомольцами в Варежке, про какую-то смешную постановку пьесы на сцене этого клуба.
Оля с Костей звали не раз Людмилу с матерью к себе в Еланск, пригласили бы и в Москву, если бы здесь было где всем разместиться. Елена Константиновна, однако, не решалась двинуться с места «в такую даль», а Людмила не хотела разлучаться с матерью.
Не одни родственные связи сохранялись у Кости с родным селом. Изредка ему писал и друг детства Тихана Нагорнов. Этот крестьянский паренек не без Костиного влияния в 1917 году стал большевиком, участвовал в Октябрьской революции, потом в гражданской войне. В Варежке жил Тиханин младший брат Тимоша, комсомолец.
Последние Тиханины письма пришли в самый канун перехода к новой экономической политике. С тех пор он как в воду канул. Письма были так интересны, что Костя, вспомнив о них сейчас, решил обязательно привезти их из Еланска и прочесть как-нибудь своим московским друзьям.
«Олечка, родная моя! Здесь академическая проверка в разгаре. Сегодня предстоит «Бородинская битва»: комиссия проводит общеинститутское собрание. В предварительном обсуждении кандидатур на отсев участвовали члены бюро ячейки, я в том числе. Заседали до семи утра и еле исчерпали список слушателей всех отделений, перебирали по косточкам каждого. Я настолько обалдел, что пришлось голову совать под кран. Сон разогнало, зато нервы разгулялись, и я решаю по горячим следам тебе написать, а потом уже задать храповицкого.
Нашлось всего лишь несколько бесспорных кандидатур на отсев, а институт треплет лихорадка: против так называемых «шандаловцев» ополчилась группа слушателей во главе с замректора по хозчасти Геллером и еще Длатовским (член партии с 1915 года, со Скудритом в одной школе учился, в Латвии). Академическую проверку они пытаются провести под лозунгом изгнания из института «бывших гимназистов», которые-де «всю жизнь только и знают, что учатся», ни на партийной работе, ни на фронтах не были и т. д. и т. п. На их академические успехи — ноль внимания, точно из нас готовят не преподавателей вузов, а секретарей парткомов или команду бронепоезда. Между тем задача проверки — просмотреть состав слушателей прежде всего с точки зрения его партийно-теоретической зрелости. Теоретической!..
Забавно, что в первых рядах за очистку института от «гимназистов» бьется бывший гимназист Вейнтрауб. Главной его мишенью сделался Сандрик Флёнушкин, досадивший ему насмешками. Вот тебе и «принципиальность»! Сандрик от этой неприятности третий день подряд в баню ходит.
К Плетневой приехал Степан. Еланский губком дал ему командировку (на философское!..), утверждена тема. Ну, наконец эта супружеская пара воссоединится территориально. Представь себе, он приехал, а жена ему дверь не отпирает. Оказывается, она уже третьи сутки спит!! Сонная болезнь, врачи говорят — на почве мозгового переутомления. И то сказать, во всем институте один Кертуев может поспорить с ней в усидчивости. А в Свердловке, по слухам, на почве переутомления человек двенадцать студентов у психиатра перебывало. Занимаются — аж гуд идет.
Саша Михайлов зимой паниковал, думал бежать из института, между тем его учебные дела удовлетворительны.
Пока это письмо до тебя идет, кутерьма здесь кончится. На днях дают отпускную стипендию за три месяца вперед, все планируют что-нибудь себе или женам покупать сразу, чтобы полученные деньги не успели обесцениться. Надо бы тебе купить зимнее пальто или шубу, чтобы не мерзли больше у тебя коленки в коротком овчинном полушубке! Телеграфируй согласие. Чтобы я не купил дрянь, попрошу Катю Флёнушкину пойти со мной в магазин и выбрать. Мне моя комиссарская перелицованная шинель еще зиму вполне послужит. Ежели дадут в червонцах (о чем поговаривают), — те уже не будут так феерически дешеветь, как «лимоны» и «лимонарды».
Учитывая габариты новой комнаты, я заказал книжную полку геркулесовских размеров.
В газетах с удовольствием читаю о своей книжке… увы, еще не рецензии, а лишь издательские аншлаги о выходе в свет. Докупил полтора десятка экземпляров для раздачи кое-кому здесь на память. Викторова книжка о пятом годе выходит на днях. Книжка Плетневой о стачках уже вышла, мы обменялись экземплярами с душещипательными надписями. Она мне написала: «Моему более боеспособному товарищу по семинару» и т. д. Вероятно, под впечатлением от своей сонной болезни.
Старков установил антропометрическими измерениями, что у институтских спортсменов за зиму у каждого грудь расширилась, не помню, на сколько сантиметров в среднем. Он мастер обставлять официальную часть, попадем в спортивные журналы. Знай наших! Подготовка к зимнему первенству вузов движется полным ходом. Несмотря на заседания, позавчера словчил сыграть за первую команду против второй. Дали 10 очков гандикап и 33:24 выиграли (то есть 33:14 без гандикапа). Сыграли и с вашей, женской, дали гандикап 80 (!), результат 90:81 в нашу пользу, то есть 90:1. За всю игру единственный мяч в нашу корзинку забросила Наташа Шандалова. Смеху было вагон! Сандрик назвал игру «избиением амазонок», а Крицкая от обиды расплакалась.
Старков нашу первую команду очень хвалит, особенно Кертуева в защите и меня в нападении. Сандрик в роли центрового закрепился окончательно.
Паша Додонов перед своим отъездом в Еланск на каникулы звонил мне, чтобы я непременно приезжал к воскресенью: губернская олимпиада, Еланску надо как можно больше очков набрать. Утром бег на полторы тысячи метров, а вечером футбольный матч. Ну, футбол — это ладно; а бег? «Там уже на тебя, говорит, сделана заявка». А я никогда в состязаниях в беге и не участвовал!
Скажи малышам — папа приедет и раскачает их «на качелях» до самого потолка! Ужасно рад, что успею тебя еще застать в Еланске.
Да! А ведь тут без тебя Анастасия Егоровна, мать Шандалова, в институт негра приводила! Встретила в продовольственном магазине, как уж она с ним объяснялась, не знаю, он по-русски не говорит, но только помогла ему сахару купить и сама заодно взяла без очереди. Виктора, к сожалению, дома не было, нас никого тоже, а Наташа в школе французский не учит (у них один немецкий проходят) и не сумела толком с ним поговорить. Поняла, что он приехал к нам «учиться», а в вузе ли или революцию делать учиться — не поняла. Говорит: «Молодой, веселый, симпатичный!»
На другой день после этого был ливень — ужасающий! Он застал меня на Неглинной, я ходил в нотный магазин (привезу тебе кое-что новенькое). Стоим кучей в подъезде, а с неба на мостовую хлещут желтые потоки воды, меж облаков просвечивает откуда-то сквозь эту водную громаду солнце. И вдруг на тротуаре перед нами негр! Молодой, снял рубаху и заразительно хохочет во весь рот, зубами сверкает, а сам пританцовывает от удовольствия под ливнем, шлепая сандалиями! Полуголый, шоколадный такой, на фоне желтого дождя, — прямо картина для художника. И все мы за ним начали хохотать.
Тут он куда-то дальше побежал, а я спохватился: мне бы его спросить, не он ли вчера был у нас на Остоженке?
Дождь утихать стал, народ шел с Трубной площади и рассказывал, как там человек утонул. Побежал по воде — и вдруг исчез, провалился в подземную реку Неглинку. Должно быть, там водой люк снесло!.. Вот какая сильная вода шла, что он водоворота над трубой не заметил.
Ну, я расписался, а мне отоспаться надо.
Только что ко мне неожиданно зашел Иван Антонович Минаев, меня разбудил. Он приехал в Москву из Донбасса по делам управления шахтами и рассчитывал повидать Володю Скугарева. Но тот, оказывается, весной опасно болел воспалением легких ( мы и не знали!), после чего находится в Кисловодске на лечении. С ним там и Фира, боится его одного оставлять. Иван Антонович встревожен, бранил меня, что я здесь, в Москве, «за Володькой не приглядел». Действительно, мы с февраля, кажется, не видались, но ведь заняты оба! А Фира не позвонила о его болезни. Ну, чего говорить, я признал, что виноват.
Минаев видел Володю в марте, говорит, что тот был сильно переутомлен, а просить отпуск по состоянию здоровья отказывался. Человек ни разу в жизни по-настоящему не отдыхал, — и это при его-то слабом физическом сложении!..»
Против кого были «отводы», тех вызывали к трибуне. Вызвали Флёнушкина. Бледный, с напускной усмешкой, он первым делом сообщил собранию о своем социальном происхождении: покойник отец занимался книжной торговлей в Замоскворечье.
— Зря с этого начинает! — шепнул Косте Виктор.
После гимназии поступил в коммерческий институт [2] , где проучился два года. В девятнадцатом вступил в партию и вскоре был принят в лекторскую группу коммунистического университета имени Свердлова. При основании Института красной профессуры поступил на его экономическое отделение.
2
Позднее — Экономический институт имени Г. В. Плеханова.
Поднялся с места Вейнтрауб и задал вопросы: крупную ли торговлю вел отец Флёнушкина или мелкую? Сколько нанимал служащих? Участвовал ли Флёнушкин в октябрьских боях в Москве? Помогал ли отцу в торговле?
Последний вопрос вызвал в зале смешки. На щеках Сандрика бледность сменилась краской.
— В торговых операциях отца не участвовал, — отвечал он. — Отец был букинистом, торговал один и никого не нанимал. Судите сами, крупная ли была торговля или мелкая. В октябрьские дни семнадцатого года я болел испанкой, лежал в постели и не мог выходить из дому.
— Был ли на красных фронтах? — спросил Длатовский.
Флёнушкин пожал плечами и обратился к президиуму:
— Товарищ председатель, разве из моих слов нельзя было понять, был я на фронтах или нет?
— Вы должны ответить на вопрос, — в свою очередь пожал плечами председатель, Афонин.
— Отвечаю: на фронтах не был.
— И не собирались? — спросил Геллер.
По залу прокатился шум. Председатель поднялся с места:
— Товарищи! К чему этот издевательский тон? Семен Ефимович, я от тебя этого не ожидал, — добавил Афонин, обращаясь к Геллеру. — Хотите узнать, по каким причинам товарищ не побывал на фронте, прямо так и спрашивайте, в вежливой форме.
— И так ясно!..
К кафедре вышел Вейнтрауб.
— Социально чуждый пролетариату мелкобуржуазный элемент — раз, — перечислял он. — До двадцати пяти лет никогда производительным трудом не занимался — два. На фронте не был — три. Все время учился: гимназия, вуз, лекторская группа. Наконец устроился в институт…
— Что значит «устроился»? Что за оскорбления?.. — раздались крики.
Поднялся еще больший шум.
— Он сдал экзамены! Принят был комиссией ЦК и Наркомпроса! — кричали с мест. — Как один из самых способных в лекторской группе…
— А каким производительным трудом занимался сам товарищ Вейнтрауб? — закричал Пересветов.
Обсуждается кандидатура Флёнушкина, а не Вейнтрауба! — остановил его председатель.
— Вам известно, что я был на красном фронте, товарищ Пересветов! — парировал Костин выпад Вейнтрауб.
— Воображаю, как вы там воевали! — крикнул Шандалов.
— Дон Кихот Ламанчский! — ввернул Хлынов; в зале засмеялись.
Восстановив порядок, Афонин дал слово Яну Скудриту. Поднявшись на трибуну и загородив своей массивной фигурой Флёнушкина у кафедры, Скудрит призвал собрание «не увлекаться дешевой демагогией». За одно чуждое происхождение даже из партии не исключают, тем более из вуза. Много ли среди нас рабочих?.. То же и за отсутствие производственного стажа или стажа пребывания на фронте. По теоретической подготовке Скудрит назвал Флёнушкина «украшением семинара экономистов».
— Это я свидетельствую как один из участников семинара и беру на себя смелость сказать, что выражаю мнение всего семинара, — заключил он.
Вопрос о кандидатуре Флёнушкина можно было считать исчерпанным, но Вейнтрауб, споривший с кем-то в рядах, вдруг встал и заявил собранию: весной ходил слух, что Флёнушкин причастен к хулиганскому вызову кареты скорой помощи к слушательнице Крицкой.
Тут закричали:
— Клеветник! Ложь!.. Возьмите свои слова обратно!
Нина Крицкая, подняв руку, вышла к трибуне и заявила, что не подозревала и не подозревает товарища Флёнушкина.
«Отвод» Вейнтрауба последствий не имел, кроме тех, что с ним, с Длатовским и еще с некоторыми слушателями Шандалов и другие перестали разговаривать.
— Ты в Еланске не засиживайся, — напутствовал Костю в день его отъезда Виктор. — Приезжай скорее, чтобы наши статьи успели не в августовский, так в сентябрьский номер. А лучше бы задержался на недельку, написали бы сейчас, сдали — и дело с концом.
Они обещали редактору ежемесячника МК партии написать по статье на историко-партийные темы.