Чтение онлайн

– Понятно, – басит из подвала Феликс. – Трубы ледоходом порвало...

Тут я злиться на них начал. Взрослые люди, а до простых вещей додуматься не могут и все такое. Кричу им:

– Какие, блин, трубы? Их где порвало? Над протокой? А при чем тут подвал?

Притихли они на время. Соображают: раз подводящая труба разорвана вне подвала, то никакой воды в подвал из нее поступать не может. Через пару секунд подает голос Виталий:

– То отопление. А водопровод?

– Так вон же трубы, под потолком! – вопит умница Викентий. – Целехонькие! Вы зажигалку не выключайте!.. А внизу тут труб никаких нет! Я видел!

Заспорили они внизу, заругались. Вода плеснула. Слышу, писатель наш язвит: «Налима, что ли, ловишь?». Потом выбираться стали по одному. Все перемазанные, а у Феликса одна нога по колено мокрая и в ботинке хлюпает. Не то пытался глубину померить, не то просто оступился. Злой.

Сорвалась его версия.

– А на вкус эту воду никто не пробовал? – интересуюсь я.

Посмотрели они на меня, как на полного идиота, и все такое, но ответили. Нет, мол, конечно, не пробовали, сам иди пробуй, а зачем, кстати?

– А затем, – говорю, – что я не удивлюсь, если она не только теплая, но и минеральная.

Мне-то давно все стало понятно, а они рты разинули. Вдруг Мухин-Колорадский как хлопнет себя по лбу! Дошло до жирафа. И давай излагать: напал, значит, на Бориса Семеновича очередной приступ боязни и все такое, пережидал он его в подвале, а тут случился прорыв подземных вод. Прямо в подвал. При известном бзике нашего шизофреника насчет истинных хозяев Земли вообразить, что хозяева решили расправиться с людьми посредством потопа, а начали с него, – самое ерундовое дело. Вот почему он кинулся наверх, сам себя не помня от страха! Ну а дальше понятно: несчастный случай, человек истек кровью, и первым, кто его увидел, оказался телохранитель Рустам, поскольку Милена Федуловна еще только закипала, собиралась выйти и обрушить на нарушителя тишины свой праведный гнев, Инночка одевалась в номере у телохранителей, а остальные смотрели ледовое шоу. Отняв у умирающего изумруд, Рустам на время исчез из нашего поля зрения, оценил обстановку и решил выждать, а когда Феликс нашумел «следствием», сбежал, оглушив Колю и окончательно ограбив своего клиента. Выходит, Коля был прав: Рустам не убивал. И никто не убивал. А Феликс спугнул из «Островка» вора, но никак не убийцу!

Стоило трудиться, называется.

А тут еще Коля заявил, что торчал в коридоре не просто так, а по службе, поскольку знал, где находится Борис Семенович. И если бы Мария Ивановна не закричала так, он ни за что не оставил бы свой пост, став первым, кто увидел бы своего клиента фонтанирующим кровью. Почему раньше не сказал? А его, Колю, об этом спрашивали?!

Вижу, Феликс желваками задвигал, но удар держит. «Ладно, – говорит, – теперь все ясно. Предлагаю разойтись по своим номерам». Вовремя сказал, потому что остальные как раз начали высовываться из дверей, не терпелось им узнать, что и как. Ну, поворчали мы для порядка, пошумели немного и разошлись. И я ушел. Потому что больше ничего интересного на сегодня не предвиделось.

Лег, а сна ни в одном глазу. Включил свет, почитал «Введение в неравновесную термодинамику» – пуще того увлекся. Плюнул, закрыл глаза – нет сна. Времени третий час. Тихо кругом. В номере все холоднее и холоднее. Накрылся я с головой, сосчитал в уме полторы тысячи голов мелкого рогатого скота, вспомнил все пословицы, поговорки и палиндромы, какие знал, рассказал себе наизусть множество стихов, спел в уме три колыбельные – все попусту. Начал тогда припоминать подробности сюжета одного из случайно прочитанных мною когда-то романов Мухина-Колорадского и все-таки уснул.

А утром нас разбудил Феликс. Просто прошелся по всем номерам, побарабанил в двери и объявил побудку и общее построение через пятнадцать минут. Глаза продрать! Шире шаг! Место сбора – второй этаж, балкон между двумя винтовыми лестницами. Как раз по-над покойником.

Ну, собрались. Все очумелые, особенно Матвеич, которому, по всему видно, только что объяснили, что к чему, и кроме обычного «едреныть» от него ни слова не добьешься. А Феликс речь сказал и все такое. Дескать, когда прибудет следствие – неизвестно и когда восстановят переправу – тоже неизвестно, но будем надеяться на лучшее, а потому покойник пусть пока сидит, как сидел, и не стоит особенно топтаться в холле, а что до завтрака и, возможно, обеда, то он предлагает всем сдать имеющиеся продукты в общий котел, чему рад сам показать пример.

И показал. За ним и Мухин-Колорадский показал, причем его пример был куда весомее. И пошло. У половины постояльцев никакой еды не оказалось, и тут у людей реакция разная была: кто виновато разводит руками и извиняется, а кто цедит сквозь губу, что не ее, заслуженного учителя, дело иметь при себе излишки продовольствия, тем более подлежащие изъятию. В вещах Бориса Семеновича еды не нашлось, хотя все знали, что в столовку он сроду не ходил. Никто и не удивился – все также знали, что Коля и Рустам до вчерашнего дня по очереди бегали за едой в магазин, а этот мафиозо тут же все схарчивал, как троглодит. Но с остальных кое-что собрали. С шумом, с гамом, с попреками. Феликс же спокоен, как изваяние с известного острова, поверх голов глядит и словно бы видит там что-то, для нас недоступное. А потом и говорит, да так веско, что все разом стихли:

– Рекомендую мужчинам оставаться мужчинами. Что до уважаемых дам, то я буду признателен за выдержку и спокойствие, если таковые будут проявлены. Спасибо всем. А сейчас назначим дежурных по кухне...

И смотрит почему-то на меня.

ПРИПИСКА ВИТАЛИЯ МУХИНА: За «жирафа» ответишь. А мой почерк... На свои письмена погляди, Пельмень!

ПРИПИСКА ФЕЛИКСА БАХВАЛОВА: Я не против шуток, если они сказаны к месту и не повторяются в сотый раз. Специально для непонятливых: имеется в виду остров Пасхи. Дошло?

Мне тут Виталий сказал, что то, что я напишу, читать никто не будет, он сам об этом позаботится. То есть никто из наших не будет. А по мне, пусть хоть все читают да еще наизусть заучивают, мне-то что. Что сказано, то сказано, что сделано, то сделано, как в песне поется, а из песни слова не выкинешь.

Что писать-то, спрашиваю. А что хочешь, говорит, то и излагай, только по теме. Я, говорит, уже полтетрадки исписал и понял, что совершаю ошибку. Все, говорит, должны написать, чтобы не было одностороннего взгляда. Все и каждый. Вон Леня-Пельмень, говорит, пишет и не жалуется, хоть и язык набок вывалил. Исторический же, говорит, документ, блин, понимать надо! У Лени, говорит, тетрадка, а ты пока пиши на листах, я их потом вклею. Перед самым концом. И клей-карандаш мне показывает.

Ну и напишу, жалко, что ли.

В тот вечер, когда грохнули Бориса Семеновича, моя родная мамочка выписала мне таких чертей, каких никогда еще не бывало. Я только одного не пойму: сама она, что ли, в мои годы никак не развлекалась? А послушать ее, так нет: пай-девочка, прямая спина, ботанка, любимица училок типа Милены, а потом и студентка такая же. По-моему, гонево типичное. Так почему же ее отец бросил, если она со всех сторон такая положительная? Я ей один раз так и сказала, а она – в слезы.