Крылья чёрные
Шрифт:
– Эй! Эй!
– раздался окрик со стороны складов.
Можно было увидеть, как бойцы отряда, посланного обследовать соседние постройки, бежали сломя голову.
– Идут! Немцы! Немцы идут!
– Товсь!!!
– Дитерихс вскочил на кочку.
– Товсь!!!
Люди были готовы, только винтовки покрепче сжали да плечи расправили. Бой - так бой. Не впервой. На бой, последний бой.
Все ждали, когда же подойдут австрияки.
Дитерихс раздавал приказы - даже старшие по званию, зная, что Хворостовский назначил его своим заместителем, послушно их выполняли (редкость!) - когда из переулка показались парламентёры.
Они до боли напоминали русских, тех, что шли на баррикады Петрограда. Рабочие тужурки, студенческая форма, латанные-перелатанные шинели запасных батальонов. Всё повторялось. Все революции были похожи одна на другую: несколько кукольников - и тысячи людей, невидимыми нитями-цепями прикованные к этим немногим.
Подошли на десяток шагов. Трое. Держатся уверенно. Лица непроницаемые. Они знают, что за их спиной - товарищи, они помогут, они выручат. А если что - отомстят. Тот из парламентёров, что в одежде поприличней (наверное, инженер какой-нибудь) выходит вперёд. Во весь голос сообщает требования "Народного правительство Австрии".
Ага. Предлагают сдаться. Гарантируют жизнь и безопасность. И то хорошо.
– Ну-ну, - комментирует Анищенко, и безо всякого перевода знающий, что от них требуют.
– Пусть сперва зубы покажут. А там поглядим, что да как. Забыли, что такое русские солдаты.
– И чешские, браче, - залёгший в цепи чех не может удержаться.
– И чешские, - вторит Анищенко.
– И чешские…
Дитерихс передаёт отказ. Тогда "представители народного правительства Австрии" удаляются, дав двадцать минут на размышления. После они открывают огонь.
Солдаты, видя, что парламентёры удаляются не солоно хлебавши, заняты последними приготовлениями к бою.
Дитерихс чувствует, что надо что-то сказать, подбодрить отряд. Многих из тех, кто сейчас смотрит на командира, не станет спустя двадцать минут. Они должны знать, за что погибают. Они должны знать, что погибают не зря. Должны знать, что никогда не погибнут они, последние герои Великой войны.
И тогда Иоган, ведомый душевным порывом, который невозможно описать словами - только чувствами - каким-то чудом, лихо взбирается на вагон неподвижного поезда. Он не думает, что его может убить снайпер, спрятавшийся в одном из окрестных домов.
– Офицеры! Солдаты! Товарищи!
И пусть его, Дитерихса. Могут потом заклевать за "левацкое" обращение, но за годы эсеровского террора забыли, что можно быть товарищами не только по партии, но и по оружия. И сейчас Иоган обращался к ударникам именно как к "братьям по винтовке".
– Через двадцать минут начнётся бой. Мы должны выстоять. Почему? Потому что наша задача - спасти человека, Карла Габсбурга, благодаря которому закончилась Великая война. Наша победа - на пятую часть заслуга этого человека. И сейчас мы должны спасти его, помочь. Как нас вспомнят потомки, если мы не сделаем этого? Как предателей? Как последнюю сволочь, знаменитую чёрной неблагодарностью? Или как людей, помнящих, что такое долг и честь? Знающих, какова была цена этой победы и какова должна быть награда за неё? Да и вообще!
Дитерихс лихо сорвал фуражку с головы и поднял её высоко-высоко.
– И вообще! Кто из нас не мечтал пройтись парадом по Вене? Четыре года назад началась Великая война - и здесь она заканчивается. Мы закончим её. Мы выдержим. Мы отомстим за наших погибших друзей и родных. Мы вспомним Галицию, Сандомир, Стоход, Луцк! Мы вспомним окопы и обстрелы! Мы вспомним бои за Россию! И мы покажем все миру, на что мы способны! Ради того, чтоб больше не было войн - мы дадим свой последний бой. На нас смотрит Россия. На нас смотрит мир. Покажем им всем!!!
Громкое "ура!". Такое странное "ура", нёсшееся со всех сторон. Люди, лежавшие в стрелковых цепях, одним глазом косившиеся на мушки винтовок, а другим - на остзейского немца-патриота России, не были полны угара боя. Они своими возгласами отвечали: "Умрём. За мир. За Россию". Они знали, на что идут и за что будут драться.
И скажите на милость: разве можно победить таких людей?..
Бой начался внезапно, можно сказать, буднично: враг просто пошёл в атаку…
Проснулись пулемёты, им вторили винтовки. Австрийцы залегали в укрытиях, прятались за каждым углом, но всё надвигались и надвигались на наши позиции. Они сражались за свой город, за свою правду, и одно это придавало им невероятные силы.
А нашим просто некуда было отступать…
"Максимы" дали беглую очередь по залёгшим австрийцам. Зачиркали, загудели, засвистели пули, выискивая жертвы. Отбивая каменную и кирпичную крошку, ударяясь о землю, разбивая стёкла - пули, не все, настигали-таки людей. И люди гибли, или оказывались ранены, или просто задеты. Но остановить их пулемёты оказались не в силах.
Тогда в дело вступили винтовки. Дружный залп трёхлинеек - и повалились, попадали на землю снопами "народные гвардейцы". Обагрились кровь плохонькие шинельки и пиджачки. В глазах застыла боль, перемолотая ненавистью. А они шли. И шли, и шли…
Пулемётчики начали беречь патроны: лент было слишком мало, чтобы истратить их в эти минуты.
Дитерихс не в силах был смотреть на это. Ещё несколько секунд - и австрийцы перейдут в рукопашную, и придётся работать штыками. Надо ударить первыми, перехватить инициативу! Да, в атаку!
Анищенко обогнал командира.
Михалыч поднялся во весь рост. Он, казалось, совершенно не беспокоится за свою жизнь. А пуля уже проделала дыру его фуражке, и вот вот-вот подружка её могла сделать то же самое с сердцем вечного прапорщика. Но Анищенко было всё равно.
– Ребята! В штыки!
– и, для острастки, с чувством, добавил, грозя кулаком-молотом наступавшему врагу: - Сарынь на кичку, сволочи!
Этого момента все ждали с нетерпением: ударники (многие даже не примкнув штыки) - все, разом, от Дитерихса до рядового, кинулись в бой. Пулемётчики - и тех хотели было присоединиться, но вовремя опомнились.
Ударники не врубились даже - просто смешались с австрийцами, и бой обернулся побоищем. Кулаки, ножи, кастеты, штыки, приклады, зубы - всё шло в дело, всё кидалось в бездонную глотку кровавой рукопашной. Дитерихс застрелил в упор какого-то австрийского солдата, а через миг уже повалился на землю, сбитый ударом рабочего. Тот навис над Иоганом с зажатым в руке ножом. Остзеец, не в силах шевельнуться, смотрел на клинок, как кролик смотрит на удава.