Кумуш-Тау — алые снега
Шрифт:
Ничего не вышло...
Утром чай горчил, оладьи были как резиновые, в голове колокола гудели — сказалась недоспанная ночь. Иван Артемович помалкивал. Восторги его опали в трезвом дневном свете. Телевизор подмигивал квадратным глазом тускло, с ехидцей: «Что, брат, ты и вправду того? А я так... невзначай...»
На службе день выдался напряженный. Все же Иван Артемович хотел было рассказать о необычном поведении своего телевизора, но Вера Степановна, не дослушав и первой фразы, воскликнула озабоченным контральто:
— Вот, кстати, напомнили: по какому телефону сидит Лямин, он мне нужен дозарезу!
...Сотрудники пробегали деловой рысцой, буднично-замкнутые, в черных нарукавниках. Отовсюду слышалось: «...в суммовом выражении... в отчете это надо выпятить... объект повис у нас на балансе...»
Все шло по заведенному порядку; к концу дня Ивану Артемовичу показалось, что ничего такого он и не видел — уж не приснилось ли ему на самом деле пустынное побережье со странным, похожим на знак треф, следом на песке?
Со странным и смутным чувством ждал он вечером телевизионной передачи. Помехи начались, точно по расписанию, — заструились, растекаясь, черно-белые струи неведомого эфирного дождя... Но сколько ни ждал Иван Артемович — связной картины так и не получилось.
Что же — ночь была впереди...
Он ждал, пока все затихнут, и уснул сам. Сон свалился, подобно камню. Почти рассвело, когда Иван Артемович проснулся с ощущением чего-то утерянного. Встал. Прошелся по скрипнувшим жалобно половицам. Закурил. И, мысленно честя себя старым дурнем, включил телевизор.
...Бешено заплясали черные зигзаги.
Иван Артемович смотрел на них с тускнеющей надеждой — а может, выплывет...
Снова зашагал по комнате. Сел у письменного стола. Подступающий день проявлял все более мелкие предметы. Блеснули любимые камни. Янтарь с пуговицей...
Все же образчик был необычный, — и в литературе ничего подобного не встречалось. Следовало бы, конечно, уступить его какому-нибудь научному институту. Музею. Там разобрались бы лучше. Но... жалко стало до спазм сердца; золотистые, шелковые на ощупь изломы словно липли к пальцам. Вот уж соберется коллекция пополнее — многого еще не хватает... и тогда всю ее — какой-нибудь школе.
Пусть помянут ребятишки добрым словом — чудак, мол, а дело сделал...
Со вздохом положил Иван Артемович янтарь на место. Надо было выключать телевизор да ложиться... Он обернулся.
Это была та же река, только ночью — как серебро с чернью, сверкала тяжелая вода. Низко над водой висели мохнатые звезды. Потом их словно смыло всплывшее снизу матовое сияние. Взошла луна, круглая и четкая, как медаль. Ветви деревьев стали еще чернее. В гуще леса совершалась какая-то таинственная ночная жизнь — загорались и гасли не то глаза чьи-то, не то светляки; ветка, задетая невидимым кем-то, взмахивала вырезной лапой листа.
«Должно быть, тропический лес, — лихорадочно соображал Иван Артемович, — чересчур уж крупные листья, да и лианы какие-то всюду... Что же это за река — Амазонка?»
И тут случилось нечто, опрокинувшее все его соображения.
Взошла вторая луна.
Иван Артемович зажмурился и потер надбровья кулаками. Взглянул.
Да, в этом до жути действительном, ничуть уже не театральном небе — плыли две луны.
Вторая была чуть меньше и будто бы прытче, она двигалась заметно глазу и сверкала, как новенький гривенник рядом с потертым двугривенным.
«Но этого же не может быть, — убеждал себя Иван Артемович, — луна у нас одна, и никакие спутники...»
У нас на планете?
Значит...
От этой мысли сердце у Ивана Артемовича заколотилось так, что пришлось сесть в кресло и несколько раз глубоко вздохнуть, а когда его отпустило — экран уже погас...
Впрочем, это уже не имело значения.
Совершенно было ясно, что нынче же следует разыскать Вовку и посвятить ночь наблюдениям — самым серьезным и упорным. И пока — ничего никому не говорить!
Весь день Иван Артемович нес в себе, не расплескивая, торжественное предвкушение великих событий. К Вовке он решил зайти после вечернего чая, чтоб уж наверняка был дома. Часам-то к одиннадцати отгуляет, наверно, свое — хотя бы и с серебряными туфельками.
О Дине-Тине вспомнил он недаром: что-то такое толковала о ней Катерина Сергеевна. Будто бы заходила, днем, с извинениями — поняла, мол, что вела себя нетактично в тот раз, и теперь, перед отъездом, пришла поправить впечатление...
Куда она уезжала — Иван Артемович не уразумел, поглощенный мыслями о своем...
Несколько сбило его с тона высоких помышлений неожиданное обстоятельство: вечерняя телепередача прошла без обычных помех. Тетка блаженствовала; Дубровин несколько обеспокоился. Впрочем, ночь была впереди. Он нарочно соснул часа два после обеда, чтоб быть свежим, а Вовке, полуночнику, было не привыкать...
Двинулось к полуночи, когда Иван Артемович осторожно поскребся Вовке в окно.
Вовка священнодействовал: наушники у щек, на лице сияние. На Дубровина замахал руками и быстро-быстро написал на клочке бумаги: «Дядя Ваня, золотой! Все дела — на будущее: сегодня, впервые за много дней, нет помех! Встречают меня в эфире, как блудного сына!»
Тогда Иван Артемович, нашарив другой клочок бумаги, написал свое...
Вовка молча отложил наушники.
...Дома, несмотря на поздний час, царил крикливый женский переполох.
— Да вы пыль, наверно, вытирали сегодня, вот и обронили где-нибудь! — кричала на тетку Катерина Сергеевна.
— Да ведь не иголка! — кричала тетка в свою очередь. — Уронила, так здесь и должно быть!
И обе, чихая от пыли, ползали на коленях, под кроватями, шарили щеткой под диваном.
В двух словах все объяснилось: пропал янтарь с пуговицей. Пропасть ему было некуда — и все же: все камни на письменном столе, а янтаря нет... И посторонние, вроде, в доме не бывали...