Чтение онлайн

— Паршивцы, — буркнул Говард, выключая воду.

Уилл смотрел вслед убегавшим.

— Не хочу быть белой вороной.

Говард мог бы обидеться на столь суровый приговор их образу жизни, но лишь ответил:

— Но ты и есть белая ворона! Ты Ламент, а у Ламентов свой путь. Ламент никогда не уподобился бы им. — Говард кивком указал в сторону, куда скрылись их обидчики. — Безмозглая шпана. Эта страна сплошь состоит из беженцев, жертв гонений, — неужели жизнь ничему их не научила?

С этими словами Говард стащил галстук, сунул в карман испорченного костюма и зашагал к двери. Уилл помедлил, дивясь преображению отца из страдальца, скребущего пол в подвале, в героя-защитника. Глотнув на прощанье прохладного вечернего воздуха, Уилл решил, что безумствам этой ночи настал конец.

Джулия поймала близнецов возле школы, когда те писали мылом похабщину на окнах своего класса. Одних ругательств им было мало: они старательно выводили стишки про учителей собственного сочинения («Деккер — славный педагог, член длиннющий между ног») и гордо подписывались под ними.

— Да вы с ума сошли! — бушевала Джулия, поспешно стирая их имена.

— Зато смешно! — возразил Маркус.

— Вот и пишите на бумаге, как нормальные поэты! — буркнула Джулия, таща близнецов домой.

Хэллоуин прошел тихо и незаметно. Почти все дети обходили дом Ламентов стороной: историю с садовым шлангом уже знала вся округа. Близнецы, несмотря ни на что, решили прочесать весь квартал, выпрашивая сласти. Маркус оделся пиратом, нацепил бороду и повязку на глаз; Говард приладил к его протезу ржавый крюк.

— У меня же настоящий крюк есть! — воскликнул Маркус.

Джулиус в последнюю минуту раздумал наряжаться пиратом.

— Почему? — спросил Маркус.

— Мы теперь разные, — печально ответил Джулиус.

Близнецы уже давно не походили друг на друга, но до несчастного случая они чувствовали себя равными. А теперь Маркуса уже не уговоришь лазить по деревьям или качаться на канате. Джулиуса же злили косые взгляды прохожих, оскорбляли слюнявая жалость и нездоровое любопытство, достававшиеся на долю брата.

— Может, будешь Юлием Цезарем? — сказала его мать.

Он согласился, лишь когда Говард предложил ему нарядиться убитым Юлием Цезарем. Джулиус прямо-таки загорелся. Он отправился в путь с шестью кухонными ножами, воткнутыми в доску под тогой и торчавшими наружу из складок.

Близнецов никто не узнавал, пока не замечали крюк Маркуса. Эбби Галлахер при виде них стошнило — значит, вечер удался.

Вторая американская зима Ламентов началась с невиданной ноябрьской метели: хлопья величиной с монеты за ночь превратили Университетские Горы в прелестный и мирный уголок с рождественской открытки. Никогда в жизни Уилл и близнецы не видели столько снега.

Близнецы выскочили во двор в пижамах и лепили снеговиков, пока едва не отморозили голые руки и ноги. Машина не заводилась. В школе отменили занятия. Когда в четыре наконец принесли почту, Ламентам пришли два важных письма: одно для Джулии, другое для Говарда.

— Родная, — сказал Говард перед сном, — у меня отличная новость!

— Чудесно. И у меня, милый! — отозвалась Джулия. — Ты первый.

— Вот что, — начал Говард, — я решил, что лучше Австралии для нас места нет.

Джулия опешила:

— Австралия?

— Да. Климат прекрасный. Все говорят по-английски, и масса возможностей найти работу.

— Говард, — ответила Джулия, — тебе уже предложили там работу?

— М-м-м… пока нет. Но я уверен…

Джулия протянула письмо:

— Ну а мне предложили. В агентстве недвижимости.

Говард вздохнул:

— Замечательно, милая, но в этом конверте мой последний чек. Нам просто нечем платить за дом. Ничего не попишешь.

— Значит, подыщем дом подешевле, потому что в Австралию я не поеду.

Наградив мужа одним из самых прохладных за всю их семейную жизнь поцелуев, Джулия повернулась на другой бок. В ту ночь обоим не спалось.

«Все, что тебе нужно, — это любовь». «Любовь вот-вот придет». «Любовь движет мир». «Любовь — это чудо». Все песни по радио звучали для одного Уилла, и в каждой пелось о Марине. Они вместе ходили в школу, вместе возвращались домой. На уроках перекидывались записками, по ночам подавали друг другу знаки из окон спален. Их связывало юношеское презрение к миру взрослых, насквозь фальшивому и лицемерному. Они любили друг друга нежно и безгранично. В День влюбленных они обходились без конфет и слащавых поздравлений — это для лицемеров и притворщиков. Марина и Уилл вырезали свои инициалы на старой березе, где их имена останутся на века.

Когда за завтраком объявили о переезде, Уилл и близнецы поняли, что теперь главной в семье стала мама. Джулия рассказала об их планах как о новом приключении, и в ее глазах сверкал озорной огонек, как когда-то у Говарда. А Говард сосредоточенно намазывал маслом хлеб.

— Мы теперь бедные? — испугался Джулиус. — Не хочу быть бедным.

— Глупости, — ответила Джулия. — Мы просто перебираемся в дом подешевле.

— Далеко? — спросил Уилл.

Джулия ожидала, что на этот вопрос ответит Говард, но тот, ничего вокруг не замечая, соскребал с ножа масло.

— Милый! — окликнула Джулия.

Говард, хлопая глазами, переспросил.

— В Квинстаун, — объяснил он наконец. — Это недалеко, чуть дальше от центра. Будете ходить в новую школу.

— Не хочу переезжать, — объявил Уилл, надеясь, что отец будет на его стороне.

— У папы новая работа? — спросил Джулиус.

Джулия повернулась к Говарду, и тот, помолчав, ответил: