Чтение онлайн

В дни после трагедии Роза вставала первой и ложилась спать последней. Когда у Джулии пропадало желание работать, Роза подстегивала ее. Когда Говард не хотел вставать по утрам, Роза будила его и готовила ему завтрак. А когда Уилл тупо смотрел в окно, она заставляла его рисовать.

— Не могу, — отказывался Уилл.

— Нарисуй Минну, — предлагала Роза.

Задача оказалась почти невыполнимой, ведь Уилл привык рисовать вымышленных существ — нелепых, причудливых, гротескных. Немудрено, что на первых набросках Минна получилась странной и печальной, отражая горе Уилла.

— Расскажи что-нибудь… ну, про Париж, — предлагал он.

И Минна принималась описывать город, где никогда не бывала, рассказывать о людях, знакомых ей лишь по книгам. Уилл рисовал ее глаза, когда она описывала мешковатые платья Гертруды Стайн, выводил ее нахмуренные брови во время рассказа о голоде, выписывал изгиб ее рта, когда она перечисляла станции метро от Лувра до Триумфальной арки, — и на бумаге проступала ее страсть — или страсть Уилла к Минне, ведь за долгие часы, проведенные вместе, он успел полюбить ее всем сердцем.

Джулии с Говардом пришлось еще тяжелее. Обоим было в чем раскаиваться.

Джулия казнила себя за легкомыслие. Нельзя было уходить из дома в такую ужасную ночь. Как тогда, на пикнике: в решительную минуту она отвернулась.

Винил себя и Говард. Он разбудил Джулию среди ночи и покаялся во всех ошибках, что совершил тем роковым вечером. Повел сыновей на улицу в опасную погоду, бросил одних и, что самое страшное, купился на лесть проходимца в баре.

— Но откуда ты мог знать, что они решат вернуться раньше? — возразила Джулия.

— Нельзя было оставлять их одних, — воскликнул Говард.

— Да пойми же, Говард, ты ни в чем не виноват, — повторяла Джулия снова и снова, и наконец Говард взял ее за руку, и оба затихли, объединенные горем.

На похоронах близнецов проповедь заглушало карканье ворон, засевших в ветвях раскидистого кедра, — их иссиня-черные макушки лоснились, как напомаженные прически боксеров перед боем. Пресвитерианский священник был низенький, с пронзительным голосом. Несколько лет назад на Хэллоуин он поймал близнецов, когда те оборачивали памятники на кладбище туалетной бумагой, и в наказание заставил посетить три свои проповеди. Джулия считала общественные работы более подходящим наказанием, но все-таки послушалась и, сходив с сыновьями на три проповеди, убедилась, что святой отец больше всего любит не Бога, а собственный голос. Тем не менее она попросила его говорить на похоронах.

— Черт знакомый лучше черта незнакомого, — объяснила она Розе.

Из-за ворон Уилл прослушал проповедь и стал вспоминать полную проказ жизнь близнецов: месть Аяксу; чудесное спасение от «темной пучины» на борту «Виндзорского замка»; примятые ячменные колосья возле древнеримских развалин; синяк Маркуса, которым его наградил Риллкок. Вспомнил он, как быстро избавились они от британского акцента, едва очутились в Америке; вспомнил и роковой полет Маркуса над жаровней Финчей, и ликующие вопли Джулиуса из ванной.

Близнецы были для Уилла страшной обузой, но без них он никогда не стал бы тем, кто он есть. Они разжигали его гнев, будили сострадание, поддерживали мужество. Пусть они жестоко обошлись с псом Бака Куинна, тиранили всех кошек в Эйвон-Хит и терзали Говарда в тяжелые для него времена, зато они превосходно дополняли друг друга. Близнецы побуждали Уилла тянуться к Салли, Марине, Доун и, конечно, Минне. Кроткий нрав Маркуса и его увечье напоминали Уиллу о хрупкости всего живого, а неутолимый интерес Джулиуса к сексу — о бесконечных радостях, что дает нам жизнь.

Раздумья Уилла прервало карканье. Все вороны взлетели, лишь две остались на ветке досматривать похороны. Они переминались с ноги на ногу, будто досадуя, что церемония затянулась.

Волосы Джулии были небрежно схвачены на затылке черной лентой, укрощенные временем, развевались на ветру седые прядки. Серый плащ придавал ее облику печальное благородство — совсем не шедшее, по мнению Уилла, неугомонной женщине, беспрестанно хлопотавшей по дому и не знавшей ни минуты покоя. Когда она рыдала, Говард сжимал ее руку. На нем был старый костюм, во всем облике — сдержанность и достоинство; он казался спокойнее, чем всегда, — может быть, потому, что на похоронах нет места неизвестности, страшившей Говарда. Рядом с ним стояла Роза, опираясь на руку Фриды, при свете зимнего солнца было видно, как она осунулась.

Клео Паппас рыдала в центре кучки длинноволосых подростков с едва пробивающимися усиками. Были здесь и Кэри Бристол, и Эмиль де Во, и Майк Бротиган, которого из-за серебристой проседи и благородных черт по ошибке поблагодарили за проповедь.

Когда толпа начала редеть, две вороны на ветвях кедра разразились криком, похожим на хохот, и взмыли в пепельно-серое небо.

«Прощай, Маркус. Прощай, Джулиус», — подумал Уилл. И, почувствовав руку Минны в своей, положил ей голову на плечо и заплакал.

Подошли Доун и Рой. Доун выразила соболезнования Джулии, а Рой беспокойно переминался с ноги на ногу. Уиллу хотелось многое сказать Рою: что это он невольно навлек на их семью гнев Кэлвина, что Рой и есть Полночный Китаец — призрак, несущий смерть и разрушение. Но Уилл промолчал.

Для чего говорить?

С тем же успехом он мог бы винить себя за то, что привел Роя в «Датч Ойл». Или Говарда — за то, что он потащил близнецов кататься на санках. Или поблагодарить Роя — ведь это он увел Доун и впустил в его жизнь Минну.

Уилл, Роза, Джулия и Говард возвращались с похорон по улицам Квинстауна под тощими, унылыми дубами.

— Господи, — выговорила наконец Джулия. — Что же дальше?

На этот вопрос никто не знал ответа. И все с облегчением заметили, что солнце продолжает свой дневной ход, — а значит, волей-неволей придется вернуться к обычной жизни.

Кэлвин остался жив, но из-за канистры спирта, болтавшейся под ногами, получил ожоги всей нижней части тела. Отныне всю жизнь ему будет больно ходить и мочиться (а мастурбация из удовольствия превратится в тяжкий труд). Отец Кэлвина подал в суд на городские власти за то, что дороги не огорожены. Компенсация в несколько сот тысяч долларов ушла на лечение Кэлвина. Полицейского Тиббса посетила давняя мысль: если бы Кэлвин лишился мужского достоинства, они отсудили бы на миллион долларов больше.