Чтение онлайн

– Да мы вовсе не знаем денег, – продолжал веселиться урод.

– Посмотрю я на торгашей, что не знают денег, – презрительно возразила Нелли.

– Поймал бы тебя на слове, да ладно. Денег у моего народа нету, их еще не выдумали. Заменою им служат металлы, которыми рассчитываются на вес. Нет, не деньгам мы служим… Да не хочешь ли послушать, о чем толкуют люди?

– Я по-финикийски не разумею.

– Пустое.

Из дому вышла девочка годов десяти, тоже в синем платьи. В обеих руках она старательно тащила кожаный мешок, видимо тяжелый.

– Глупая, отсыпала бы сколько нужно в чашку! – озаботилась женщина, добавляя муку из мешка в свою миску. Верно, во все времена люди одинаковы, так ли важно, во что они одеты и на чем готовят. Матери всегда хлопочут об обеде и любят детей, даже у злых финикийцев.

– Я побегу играть с подругами! – воскликнула девочка.

– Даже и не думай, – возразила женщина, шлепая тестом о камни. – Разве ты не знаешь, какой сегодня праздник? В доме много дела.

– Знаю, знаю! – воскликнула девочка, оборачиваясь на малютку. – Моего братика скушает Молох. И нам подарят трех рабов для хозяйства!

– Мне надобно еще готовить сонное зелье, – недовольно сказала женщина. – Дети так противно кричат, когда падают в огонь. Старухи подсказали, чтоб не испортить церемонии.

– А мы будем кушать сегодня сонь, сваренных в меду? – спросила девочка.

Нелли прижала руку к горлу: только недоставало, чтоб ее стошнило при гадком монстре! Хомутабал хохотал так, что тень его ходила ходуном.

– Люди моего народа неуязвимы, ибо им неведомы ваши слабости. Вы – сырая глина, любовь, что вас питает, это вода в ней. Страх за близких-любимых позволит лепить из вас что захочешь. Мой народ – глина, обожженная злом. Сухая, вовсе сухая глина твердой формы. Любовь мягчит человека, он ничего не стоит с нею, он слаб.

Экой негодник! Нелли отступила на шаг, чтобы тень демона не касалась ее туфельки. Тень! Вот она, тень! Лежит себе, ничего ей не делается.

– Твой народ разбился на черепки! – напала Нелли, чтоб скрыть волнение.

Но Хомутабал ничего не ответил на ее выпад. Полуобернувшись, он прислушался к чему-то в комнате, откуда они вышли во двор. Слабый шум ему не понравился, это по всему было видно.

Тень на прибитой земле вдруг начала стремительнейшим образом укорачиваться. Нелли вскинула глаза. Хомутабал стоял как бы в раздумьи, упершись указательным пальцем в высокую скулу.

Во двор выбежали отец Модест и Роскоф. В руке последнего отчего-то горела толстая свеча, верно вывороченная из канделябра.

– Темнотища, впору ноги поломать! – Роскоф шел навстречу Нелли по гладкой земле, однако ж под его ногой что-то вдруг загрохотало. – Верно, в кладовку попали, что для метел и прочего хлама. Не ошибся ли Ваш наблюдатель, отче? Сюда ли они ушли?

– Светите получше, они тут, – ответил отец Модест. – Нелли, ты меня слышишь?

– Разве Вы меня не видите? – Нелли зажмурилась: Филипп ткнул ей свечою почти в глаза.

– Вот она!! Слава Богу!

Словно бы вдруг, безо всякого предупреждения, наступила ночь: темнота упала на маленький дворик и галерею.

Сперва Нелли увидела лицо Роскофа, освещенное прыгающим огнем. За ним угадывалась еще одна фигура, верно отец Модест. Сквозь темноту постепенно проступали предметы, коих раньше вовсе не было. Притом предметы самые дурацкие. У стены громоздились складные лесенки и длинные палки с колпачками, какими тушат свечи. Задетые Неллиным подолом, посыпались щетки, остро пахнущие паркетным воском.

– Что за гиль, я-то думала, сия дверь в древнюю Финикию, а не в кладовку, – заметила Нелли обескураженно.

– В известном смысле, в известном смысле, – произнес Венедиктов. Теперь это уж был Венедиктов: мушка чернела в темноте на белом его тонком лице. – Разве не по нраву тебе пришлась моя родина? Загробный ее мир вполне отражал земной.

– Гадость твоя родина, – Нелли сосчитала пляшущие на стене тени: одна женская, с вавилонской башней куафюры, и две мужских. Маловато.

– Но довольно. Я, как сумел, потешил дитя, хоть нянька из меня и вправду неважнецкая. – Венедиктов, сложив руки на груди, надменно обернулся к отцу Модесту. – Вить главный игрок за сим столом ты, жрец. И ты вообразил, верно, что сел противу меня с полными руками козырей.

– Довольно будет и одного туза, – отец Модест жестко улыбнулся.

– Глупец! – воскликнул Венедиктов. Тонкие ноздри его раздувались, словно гнев был табаком, который он с наслаждением вдыхал. – Ты мнишь, я хоть каплю обеспокоился, когда вы бежали с покражей?! И то сказать, было отчего! Полугода не прошло, как ты сумел прознать, что в ларце Сабуровых мне надобна была единственно корона. Это правда, правда и то, что ради нее я погубил мальчишку. Что сделать, молодой Сабуров был не из тех, которые могут быть мне слугами. Да, в сей короне моя погибель. Да только понимал бы ты, уж одно то, что вы ею мне грозите, – веский резон мне быть спокойну. Знали б – не грозили, верней сказать, грозили б не ею!

– А отчего б тебе просто не уничтожить корону, заполучивши в руки? – спокойно спросил отец Модест. Лицо его странно напряглось, и не вязалось это с легкою речью. Он ищет последнее звено, но еще не нашел его, поняла Нелли. Надобно думать и самой, покуда бес проведен за нос.

Куда делась тень? Куда он ее дел?

– А я вить не из того ее искал, что боялся через ту корону погибнуть! Вот тебе и ответ. Надобно мне было разгадать одну загадку. Но даже девчонка-оракул без меня не способна проникнуться памятью короны. С первого взгляда видать, что она негритянке не кровная внучка, – собственная шутка Венедиктову понравилась. – Я мог и хотел ей помочь надеть корону не без толку. Что поделаешь, смерть мою она б тоже увидала заодно, так что после пришлось бы ее убить. Корону б я расплавил, а камень разбил, но это уж потом. Ну да не в том дело. Дело в том, что у тебя одни шестерки без козырей. Сознаешь ли ты, нещасный, какой глупостью было заявляться ко мне с такими картами?

Нечего слушать, что там бес болтает, подумала Нелли. Вне сомненья, и отец Модест не слушает. Но отец Модест не видал того, чего она, Нелли, только что видела. А видела она, как тень сперва была, а затем исчезла. И падала сия тень тогда, когда Венедиктов был в настоящем своем облике, не Венедиктовым, а Хомутабалом. Значит, исчезла тень, а верней сказать, спрятал он ее, когда превращался из Хомутабала обратно в Венедиктова. Ах незадача, вить то было в темноте! Ан нет!! Превращенье-то началось как раз с исчезновения тени! Сказал ли он что-нибудь заклинательное? Нет, вовсе ничего не говорил. И ничего не делал, стоял себе, уперевши палец в скулу, и сей изящный жест куда больше подходил светлокудрому Венедиктову, чем уроду с мокрой серой кожей! Ни мушки, ни кружева лысым монстрам не личат, как и изящные жесты. Мушка!