Ларец
Шрифт:
– Не рехнутся, – ответила Катя, оправляя зеленый кушак.
– Да это ж все равно, чтоб я в Орестовом платьи воротилась!
– Может, и так, да только в Сабурове никто меня такой не увидит, – возразила Катя все так же ровно. – Не ворочусь я в Сабурово.
– А куда ж ты денешься?
– Помнишь цыгана, что Роха подарил? То вить отец мой был, барон цыганский.
– Отец?! Что ж ты ничего не рассказала нам? Разве такое честно?
– А для чего было рассказывать, покуда с Венедиктовым дело не слажено? – губы Кати дрогнули, но она глядела на подруг, не опуская глаз. – Даже не в том дело, что отец. Никогда душа моя не лежала к оседлой жизни, да терпела я, покуда кочевой не спознала. Вроде как зверь, что в клетке вырос. А теперь уж обратно в клетку не могу, в воду кинусь, руки на себя наложу. Надо мне к своим. В таборе я потом замуж выйду, нового барона цыганского рожу, отец сказывал, нашей крови мало цыганов осталось. Да и у старух мне по-настоящему колдовству учиться надобно, я всурьез еще неумеха.
– А что ж я дома скажу? – брякнула Нелли, понимая, что уж это и вовсе глупость.
– Да скажешь чего-нибудь, врать тебя не учить, – усмехнулась Катя.
– Мы всегда втроем были, с малолетства, – еле слышно сказала Параша. – Что ж ты теперь, нарушишь складень?
– Не нарушу, – Катя вскинула голову. – Как знать, чему еще в жизни случитрся. Надобно будет, первой встречной цыганке скажите, что нужна, и будь я проклята, если не откликнусь.
– Неужто тебе на Сабурово даже глянуть неохота? – схитрила Параша. – Пожила б немножко, все дом родной. Потом бы и шла к своим цыганам, через месяц либо два.
– Не дури меня, – Катя начинала сердиться: дыханье ее сделалось отрывистым, щеки залил румянец. – Охота мне в Сабурове побывать, куда как охота. Охота и проверить один пустяк, а то все в толк не возьму… Ну да незачем. Уходить так уходить, нечего и сердце рвать.
– Ладно, ступай, коли так. – Нелли огляделась по сторонам: вот здесь, стало быть, распадется их, как бишь отец Модест говорил, тернер: разлапистый дуб с могучим шатром, лесной молодняк, утопающий в лиловой дымке иван-чая по обеи стороны белой пыльной дороги.
– Не будет никакого складня, коли одна из нас своего пути не пройдет! – горячо воскликнула Катя. – Развалится все, карточным домиком развалится! Мы еще недоростки, а так Бог весть. Вся жизнь впереди. Не держите обиды на меня, подружки, и так тошнехонько на душе!
– Ступай с Богом, – Нелли, забывши о девичьем своем наряде, по-мальчишески протянула Кате руку, сильно сжала.
– Ступай, да помни, как обещалась, – Параша потянулась за Нелли и накрыла своей ладонью руки подруг.
Девочки молча глядели друг на дружку. Соединенные руки их были тверды и теплы. Наконец живое сплетенье расцепилось.
– Первой встречной цыганке! Хоть через двадцать годов! – Прикрепив к седлу небольшой мешок, Катя ловко вскочила на коня. Длинный подол нимало ей не помешал.
Нелли отвернулась. Не из того, чтобы скрыть слезы. Но довольно с нее наблюдать, как взметается облако пыли вслед друзьям, довольно слушать, как затихают вдалеке копыта. Эдак может показаться, что все, кого она любит, всю жизнь будут ее покидать. А это неправда, вовсе неправда! Она поплотнее затворила дверцу кареты, падая на сиденье. Ничего отсюда не слышно, ну и прекрасно.
Вскоре дверца открылась вновь: Параша заглядывала внутрь.
– Ускакала? – спросила Нелли сердито.
– Да.
– Ну так и садись, скажи только этому, чтоб трогал.
Вскоре карета, без единой теперь лошади в авангарде, катила дальше.
Глава XLVI
Душа словно пробуждалась ото сна, покуда глаза узнавали места, казалось вовсе выброшенные памятью, незначимые. Вот этот взгорок посередь скошенного луга, с единственной кривою березкой. Он всегда представлялся маленькой Нелли островком среди волн скошенного сена, она играла на нем в морские плаванья. Березка была мачтою, а парусом служил обыкновенно кушак. И как такое могло быть, что взгорок этот за год не вспомнился ей ни разу?
А теперь, за зарослями бузины, дорога повернет налево.
– Прости, касатка, мочи нету, – Параша уж минут пять елозила на сиденьи. – После в дом приду вещи разбирать! Побегу теперь до деревни, как-то там мои живы? Ох, подивятся, такой я щеголихой-то, в козловых башмаках!
Нелли глядела вслед, как козловые башмаки сапогами-скороходами несут девочку по стерне к сереющим вдалеке крышам.
Навстречу уж приближалась роща, где обрел печальное нехристианское пристанище Орест: деревца над могилой давали теперь больше тени. Нелли хотела было остановить карету, но передумала. После, она придет сюда после. С покоем и миром на душе. Незачем нести к могиле смятенное, тревожное, грозящее выскочить из груди сердце.
Чтобы унять невыносимый сей стук, Нелли глубоко вздохнула и обернулась: крашенный зеленою краской новенький дорожный сундук был превосходно виден через заднее окошко. На самом дне, под шпагою, пистолетами и мальчишеским платьем, прикрытым для прилику вышитыми сорочками, лежал себе ларец. Что же, она вить добилась своего. Дом она покинула ради того, чтоб вернуть сии камни, с ними и возвращается теперь обратно. Все тайны прошлых лет дремлют под вишневою крышкой, суля Нелли самые восхитительные прогулки. Предки, чей прах давно истлел под могильными плитами, снова сделаются ее живыми собеседниками. Не то ли важней для Нелли всего на свете?
Но сердце вновь ухнуло, подпрыгнуло и куда-то упало: легкая озерная гладь поблескивала жидким серебром в лучах знойного солнца. Вот уж и лев Протесилай виден на другом берегу.
Сделалось полутемно: небо над каретою закрыл сомкнувшийся свод липовой аллеи. Вот уж дворня побежала со всех сторон с дикими криками за каретой, словно оповещая о пожаре или чуме.
Кирилла Иваныч, в сюртуке табачного цвету, в сапогах, с удилищем в руке, бегом поднимался от мостков.
Нелли, соскочив на ходу, бросилась ему навстречу.
– Папенька!!
– Нелли!!
Кирилла Иванович, швырнув удочку прямо в траву, подхватил дочь на руки и, как бывало в детстве, закружил.
Нелли, наконец, высвободилась, соскользнула на землю, чтобы увидать отцовское лицо: как она, оказывается, по нему соскучилась!
Но откуда взялась эта морщина над бровями? И в волосах чуть больше серебристых нитей. Да и складки около рта сделались глубже. И все ж папенька еще молодой, молодой и красивый!
– А выросла-то, выросла! – задыхаясь от волнения, приговаривал Кирилла Иваныч, привлекая Нелли к груди. – О прошлое-то лето только до этой пуговицы макушкой доставала, а теперь вон до которой! Подите, да подите же все! После! После поздороваетесь с барышней вашей! Фавл, займися каретою! Экую роскошную княгинюшка отрядила, мог бы я и свой экипаж выслать. Баловство!