Чтение онлайн

Обмахивая бороду кожаной опаленной рукавицей, кузнец Порохин загудел:

— Заносчивый ты человек, Авдей! Да если я тебя не подкую, не ошиную, ты ни зимой, ни летом шагу не ступишь и в новую избу не переберешься.

— Не о тебе речь… — начал было Тулупов.

— Значит, обо мне?! — подал тонкий голос Евграф Пилясов. — Эх, Авдей! Помнишь, на праздник ты у меня осетренка купил? Что ж, думаешь, эту рыбину я, как теленка, хворостиной, в сетку загнал? Да ее следить надо было, знать, где она бытует. А ты в дождик и ветер на лодке мотался? Студеную воду сапогами и ртом хлебал? У тебя кости ревматизмом ломало? Это вот слышал? — Евграф вытянул руку, согнул и разогнул пальцы, и все слышали легкий, сухой треск. — Так-то, Авдей! А плохо тебе будет, если мы артели на пашню сома привезем?..

— И наварим и нажарим! — добавила тетка Павлина.

— На всю зиму насолим и насушим! — вставила свое слово Анка.

Тулупов еле успевал оборачиваться из стороны в сторону. Спорить было невозможно, всех не перекричишь, у каждого — своя, добытая в труде, правда. А тут еще Конушкин сказал такое, что и отбить нечем:

— Хорошо! Ты, Авдей Пахомыч, сильный знаток по земле и колосу! Признаем! Так и будь ты у нас вроде за агронома. Командуй, подсказывай!

— Просим! Берись! — раздались возгласы.

И когда наступила тишина, Тулупов опять спросил Корнила:

— Как, сосед?..

Лущилин уже стоял на пороге, ерзал спиной по косяку, словно чесалось между лопатками. Он все ждал, что вот сейчас Тулупов рассердится наконец и уйдет, а ему, Корнилу, со спокойной совестью и соблюденным достоинством, можно будет податься следом. Но Тулупов не уходил. Был он не такой человек, чтобы пятиться перед крутой канавой или опускать руки, если уж замахнулся.

— Корнил, — позвал Дерябин, — голубь-воркун! Помнишь, как ты жаловался на Филиппа — пол-огорода он у тебя отхватил? Теперь улеглась твоя корова, есть где хвост ей протянуть?

— Улеглась, — сказал Лущилин, оторвавшись от косяка.

— Ну, смотри, впредь уж на себя пеняй. Артель зевать не будет. Ту мягкую землицу, за Пологим долом, мы себе востребуем. Каплиным больше ее не отдадим.

— На то артель! — поддакнул Конушкин.

Корнил промолчал. А Тулупов снял со спинки стула свой пиджак, встряхнул. Одевался он медленно, а одевшись, начал застегиваться на все пуговицы, будто предстояла долгая дорога. Все следили за его движениями. Авдей слегка хлопнул себя по бокам и проговорил ровным голосом:

— Пиши! Меня и Корнила. Я за него в ответе. Только — уговор… — Он вскинул курчавую голову, ладно посаженную на широкие плечи. — Чтобы работать! А то я человек горячий — кнутом не только лошадей огреть могу.

Конушкин сдержанно улыбнулся.

— До этого, Авдей Пахомыч, не допустим… Итак, на сегодня образовалось тринадцать хозяйств. Число несчастливое. Но мы в плохие приметы не верим, а только в хорошие.

Откуда-то из полутемного угла вынырнул маленький Терентий Пазухин, с растрепанной пегой бородкой, в стеганой кацавейке, крытой серой мешковиной, в сбитом набок старом картузе с высоким околышем, — вся Услада знала, что Терентия этим картузом наградил Силаев за многолетнее батрачество.

— Для удачного числа меня запиши! — громко прокричал Пазухин.

— Для числа или работать? — спросил Конушкин.

— Силы небесные! — обиделся Терентий, голос у него высокий, пронзительный. — Да что вы, впервые видите меня? Всю жизнь по чужим людям мыкаюсь…

— Эх, Тереха! — грозно предупредил Тулупов. — Тут люди не мыкаться собрались, а в борозде ходить. Я тебе под кустом лежать не дам. Слышишь? Мы пока о дележе речь не заводим: сначала заработать надо. Но наперед говорю: что зачерпнешь, то и хлебнешь. В чужую ложку не заглядывай.

С общего согласия в правление артели выбрали Гордея Конушкина, Тулупова и пастуха. Конушкину поручили завтра же снаряжаться в Сарынь, чтобы хлопотать о помощи в обзаведении хозяйством. О названии артели тоже не спорили. Самсону Дерябину пришла хорошая мысль.

— Чего мудрить, — сказал он, — так и назовем: «Услада». Пусть наша жизнь будет усладой.

Напоследок Конушкин попросил:

— Может быть, товарищ секретарь волкома нам пожелание какое выскажет?

Ситнов выступил на середину, сунул руки за пояс, заговорил вполголоса, словно беседуя с кем-то один на один:

— Что я могу добавить, друзья? Ничего. Сидел, слушал, учился у вас. Особо хочу поблагодарить Авдея Пахомыча за его разумные и честные слова. Не очертя голову он шагнул в новую жизнь: прикинул, взвесил. Так и надо. Пожелаю вам удачи в труде, мира, первого хорошего урожая. Партия и государство, конечно, помогут вам стать на ноги. Но главное от вас самих зависит. Будете еще и спорить, и ругаться, и даже, как сказал Авдей Пахомыч, в горячности можете и замахнуться друг на друга. Не без того. Но это семейные ссоры. Они забудутся, сгладятся… Поздравляю вас, товарищи, с новой жизнью! Пусть будет с легкой руки!

Расходились в мирном, ладном настроении. У всех было такое чувство, будто пустились в дальний, незнакомый путь, потому надо ближе друг к другу. Тулупов наказывал Гордею:

— Плуги сумей выбрать, если дадут. И к лошадям приглядывайся, не горячись.

Ситнов пошел отдыхать в хибарку пастуха, а сам Семен направился в сельсовет, чтобы запереться там и восстановить письмо в волком, дополнив его новыми фактами. С непонятной суровостью он позвал с собою Дерябина:

— Идем со мною. Разговор есть.

Семен долго не мог зажечь огонь в своей боковушке: ломались и гасли спички, не входило стекло в венчик. Еще в потемках Самсон виновато заговорил:

— Я уже догадываюсь, Сема, о чем толковать хочешь… Проездом забегал ко мне один человек из волости… Боюсь, опять не накаркать бы мне черной беды… Федосеича в Стожарах никто не видел.

Пастух молча продолжал возиться с лампой. Наконец трепетный желтый язычок осветил бревенчатые стены, низкий потолок. Дерябин стоял в углу, опустив длинные руки. Семен подошел вплотную к нему, угрожающе спросил: