Ледолом
Шрифт:
Когда часы на стене прокуковали десять раз, Фимка положила на стол недовязанный чулок, разгладила обеими ладонями и тихо проронила:
— Спать пора.
Она ушла за спальную занавеску и долго пробыла там, что-то снимая с себя, встряхивая. Яшка с мрачным видом поднял книжку. И вот Фимка, в короткой белой рубашке без рукавов, вышла в горницу. Голой рукой она смело обняла Яшку, притянула голову его к теплой, полной груди и сказала со смешком:
— Ты что же это, сокол, говорят, жениться на мне не хочешь? Али чем не нравлюсь?
— Уйди! — прохрипел Яшка, вскочив. — Мне воля дороже!
Но Фимка, прерывисто дыша, еще теснее прижала голову Яшки к груди.
— Али стыдишься? Ты не бойся, я не обижу. Я добрая! — И она сдержанно рассмеялась.
— Уйди! — рванулся Яшка. — Ударю!..
— Ну, какой баран! — Фимка чуть оттолкнула его. — Не хочешь — не надо, я ведь не насильно.
Закинув руки за голову, напевая какую-то песенку, она ходила вдоль горницы, позевывая, потягиваясь. Яшке стало жарко. Он опять швырнул книгу и, не глядя на Фимку, начал одеваться, не попадая руками в рукава. И любопытным и враждебным взглядом Фимка следила за каждым его движением.
Яшка вышел на улицу. Он постоял у двора: кругом сыро и темно, потом бросился к окну, припал, заглянул внутрь. Фимка стоит перед зеркалом, причесывая волосы. Как во сне Яшка побрел обратно в дом.
В сенях его встретила Фимка и, зябко подрагивая, прильнула:
— Вернулся! Иди скорее…
Яшка слепо шагал за ней, задевая плечами стены. В горнице он схватил Фимку и, как тогда отец, потащил ее за спальную занавеску. Лениво отбиваясь, Фимка шептала:
— Тихонько, тихонько, бычок! Ребра поломаешь…
И вдруг в незапертых сенях отчаянно загремела щеколда. Фимка метнулась из-за занавески. Очень спокойно, совсем по-хозяйски в горницу вошел Гуляш. В полусвете привернутой лампы он ощерился на Яшку злобной улыбкой:
— Сладко? С новобрачной тебя, Яков!
Едва не сбив его с ног, растрепанный Яшка опрометью кинулся из горницы.
В угрюмом молчании Гуляш сидит за столом, исподлобья взглядывает на Фимку, и через обычную лень и сонливость в глазах его вспыхивает ненавистная усмешка. Угловатый, несуразный, он похож на какую-то злую колючую морскую рыбу, неожиданно вытащенную из глубины на берег.
Фимка лежит в кровати, кутается в одеяло. Занавеска отпахнута, и Гуляш видит круглое, виноватое лицо Фимки, как бы масленое от неостывшего возбуждения.
— Стерва! — горько сказал Гуляш. — В этой твоей бесстыжей безрукавке тебя бы, сучку, выгнать сейчас на мороз, привязать к столбу и облить водой. Так в Сибири делают… Ах, какая стерва! — Он изумленно качает квадратной головой. — Сказала — подумаю, а сама втихомолку ка-акие дела делает! Да в нашей блатной жизни за такие дела из самой последней марухи решето бы сделали… Ай-яй-яй! Честная женщина!
Фимка встает, накидывает через голову юбку, поправляет перед мутным зеркалом волосы. Она садится рядом с Гуляшом на лавку, обнимает его за широкие плечи:
— Ну, хватит! Я больше не дурю. Вижу — твоя сила, твое право. Давай про дело говорить. За твою смелость и храбрость, может, и полюблю тебя. — Вдруг она испуганно взглянула на его сложенные на столешнице руки. — Что это у тебя под ногтями будто кровь?
Гуляш поднял ладони к свету.
— Что это? — вцепилась Фимка в его плечо.
— Утром курицу резал, — усмехнулся Григорий.
Фимка осторожно гладит широкую его спину, потом как бы нечаянно снимает с Григория кубанку и видит: ото лба и почти до самого затылка на голове Гуляша пролегает безволосый шрам, похожий на отвратительный пробор.
— Где это тебя так избедили, несчастный?
— В Сибири, по коневому делу…
— Лошадей, что ли, воровал?
Гуляш бормочет что-то непонятное.
— Скажи погромче, — просит Фимка.
— Это я по-нашему, по-шалманному, — объясняет Гуляш. — По-русски, значит — другие воровали, а я продавал. Ну и поймали. Чалдоны бьют — не то что здесь. Здесь гладят, а не бьют. В Сызранском уезде меня на бахчах за картошку в голодный год били. Так разве это бой! Вот кузнецкие татары здорово бьют. Но им до чалдонов — как земле до небес. У чалдона и украсть лестно. Риск! Эх, Сибирь!
Фимка внимательно приглядывается к нему.
— Ты, я вижу, пожил?
— Будет тебе чего в бессонные ночи послушать.
— А ты дальний?
— Самарский. Про Саню Сонного слышала? Нет? Меня в Самаре знают. В Сибирь к Колчаку при учредилке ушел. В гражданскую — по разведке занимался.
Фимка восхищенно всплескивает руками:
— Рисковый человек! Я сама рисковая.
— Мужик в риске дурак, — с затаенной обидой в голосе отвечает Гуляш. — Баба рискует умнее. За это я тебя и присмотрел.
Фимка щиплет кнопки на кофточке, вздыхает.
— Не пойму ничего! Зачем ты около меня вьешься? Ну, поженимся… Филипп даже спать-то нам рядом не даст.
Гуляш вынул из кармана березовую табакерку, постучал о стол, но не закурил.
— Будто бы не понимаешь?..
— Может, и понимаю, да не как надо. Ты сам скажи, тогда пойму. Я в деле уговор люблю. Без уговора всяк обмануть может.
Гуляш схватил со стола кубанку, кинул на голову и сразу стал как бы смелее, воскликнул:
— Ты — бес… Ну, ладно!.. Хозяин стар… у него деньги…
— Брось! — перебила Фимка. — Он нас с тобой переживет.
— Не успеет! Мы в овчинной, когда овчины сушим, печку закрываем рано, как только разгорятся дрова. Хозяин в это время может зайти туда…
— Он не дурак, не пойдет! — опять нетерпеливо прервала Фимка.
— Пойдет, я придумаю… Чад очень вредный. Уснуть можно, а уснешь — проснуться трудно. Вот и готов несчастный случай. Да если еще дверь подержать снаружи… Ставни у окошек мы, когда уходим, снаружи кольями подпираем, — добавил он.