Чтение онлайн

Наутро, за горяченькой солянкой из утиных потрохов, Егор Силаев уже сам предложил Тараканову:

— Не махнуть ли нам вместе в Сарынь, больного проведать?

— Пожалуй, — согласился Тараканов, — у меня там прошлогоднее дельце в уездном суде завалялось.

На серых своих лошадях Егор навсегда канул в темноту ночи. В Усладе его никто из посторонних так и не видел, даже востроглазые комсомольцы не приметили. А человек в кубанке, Гуляш, остался с того вечера у Филиппа.

Когда после отъезда Егора сели ужинать, Гуляш, опять-таки не дожидаясь приглашения, подвинулся к столу, взял ложку и большой ломоть хлеба.

— С дороги, — сказал он, словно сам собирался угощать хозяина. Филипп оторопело воззрился на него и несмело попросил:

— Сними шапку — у нас в шапках не едят.

— Нельзя, — снисходительно ответил гость. — У меня примета на голове. — И он начал жадно есть.

— Увечье, что ли? — поинтересовался Филипп.

— Дал бы, право, поужинать: кому охота на голодное брюхо язык точить, — уже сердясь, отрезал Гуляш.

Спать он лег на кухне, так и не сняв шапки, словно в ней было зашито золото. Филипп подсел к нему на край кровати.

— В работниках, что ли, у моего брата?

Человек зевнул, но все же вступил в разговор, — после еды он, должно быть, подобрел.

— По мере надобности.

— За какую плату?

— Не рядились. От беды он меня спас. Я бежал, с дороги сбился. Замерз было. Он меня подобрал и отходил…

— Что з-за беда была?

Но Гуляш промолчал. Филипп вздохнул: с какой стороны подойти к этому истукану?..

— Некурящий?

— А зачем тебе знать?

— Вот так л-ляжешь и бросишь огонь. Далеко ли до греха.

— Я с огнем зря не балуюсь. Впрочем, не курю.

— А водка?..

— Что — водка?

— Пьешь? Т-тут я не против, ежели в меру. Сыну разрешаю.

— Здешней пить не буду.

— У тебя что, особенная какая? Ты ск-кажи, достанем.

— Я пью раз или два в год. Здесь не успею.

— З-значит, не долго собираешься пробыть у меня? — с тайной надеждой спросил Филипп.

— Как приветишь. Глядя по тому, сколько хлопот в доме будет.

И Гуляш сам перешел к расспросам:

— Семья у тебя большая?

— Можно сказать, одинокий.

— А баба где?

Филипп помедлил с ответом, думал: «За пазуху, черт, лезет. Да как тут промолчишь? Глазищи вон какие, так и буравят; должно быть, и в темноте светятся». И он сказал кратко, приспособляясь к отрывистой речи этого странного человека:

— Прогнал.

— С ними так и надо.

— И б-без них нельзя. Скушно.

— По чужим балуешься?

— Чужих не трогаю, с-своих хватает.

— Потише балуйся, — знающе посоветовал Гуляш, — от них вся беда.

— Известно. В родню н-не зову.

— И от родни надо подальше… Тебе мой хозяин как приходится?

— Слышал ведь: брат.

— Братья-то разные бывают.

— Ну, д-двоюродный. Разве Егор не говорил?

— О чем говорить, кроме дела? Вызвал, сказал: поедем к человеку, будешь исполнять, что надо.

Филипп сокрушенно закачался всем своим сырым телом так, что кровать заскрипела.

— О-хо-хо! Исполнять… В том и г-горе, что исполнять…

Гуляш приподнялся на локте:

— Заскучал? Зря. Ты этого при мне не делай.

Он еще долго расспрашивал; сколько в Усладе дворов, жителей, улиц; где пивная и кто в нее чаще других ходит; давно ли последний раз приезжал из волости милиционер; глубоки ли в деревне колодцы, и есть ли поблизости глухие овраги; падки ли здешние девки на подарки; не балуется ли кто из парней — не тащит ли из дома. Потом он вытянулся во весь рост на кровати, закинул руки под голову и пробормотал:

Гамыры много, — На бану мент, Лови момент…

Филипп ничего не понял, забеспокоился:

— Ото ты про что?..

Но приезжий опять не ответил.

— И зовут тебя не по-здешнему, — сомневался Филипп. — Это — в пачпорте так или прозвище?

Гуляш вдруг перевернулся на бок, крепко хлопнул хозяина по колену:

— Спать надо, папаша!

Филипп послушался, ушел к себе в спальню. Но заснуть долго не мог: на душе было тревожно, думы шевелились столь отчетливо, что казалось, слышно, как шуршат в голове: «Вон ладонища какая, коленка до сих пор горит. Такому попадешься — нескоро вырвешься. А может, оно и лучше». Разговоры о пивной, о девках, о каких-то глубоких оврагах взбудоражили кровь: «Одеться да к Павлине, что ли, сходить? Опять, пожалуй, не пустит. Прошлый раз чуть не вытолкала. С чего бы?.. Бабьи выходки. Одумается».

Забылся он только под рассвет. Сон увидел дикий. Будто сидит в колодце, голый, весь в волосах, вроде лешего. Сверху, громыхая о сруб, опускаются пустые ведра. Филипп зачерпывает их и кричит кому-то: «Тяни!» А над головой, в черную дыру, светит кусок голубого неба.

Утром вспомнил сон, усмехнулся: «Пустые ведра… Пустота все… Ни к чему это».

Гуляш остался у Филиппа на странном положении — не то гостя, не то работника. Оказалось, что он знает черное дубление, — все предусмотрел умный Егор. Живет Гуляш не в доме, а в небольшом деревянном приделе, где находится овчинное помещение. Работой себя не томит: покопается немного, потом завалится на ворох мягких овчин, — не поймешь, спит или притворяется. На улицу почти не выходит. А если и выглянет, то поздно вечером. Побродит где-то в темных переулках, вернется, не скажет ни слова — где был, что видел, — и опять в овчинную.

С Филиппом Гуляш внешне почтителен, всегда готов услужить; но Филипп, памятуя первый разговор на кухне, почти уверен, что человек этот в душе презирает его, может высказать неуважение и даже нагрубить. С Яшкой Гуляш вскоре же сошелся на близкую ногу; часами болтает с ним в овчинной о разных пустяках, но тон держит насмешливо-покровительственный.

Через самое короткое время Гуляш так сумел приспособиться к Филиппу, что теперь каким-то собачьим чутьем угадывает каждое, самое маленькое его желание. Филиппу кажется, что в несуразной, словно распухшей от водянки, голове этого человека все время работает какая-то страшно напряженная сила, прикрытая равнодушием, безразличием. Филипп уверился, что эти серо-оловянные глаза, обычно сонные, а порою пугающе пристальные, видят всю подноготную и что Гуляш превратился в его вторую совесть. Спокойно наблюдая за Филиппом, он отмечает каждый его шаг и молча одобряет или осуждает поступки хозяина. Филипп и подозревает Гуляша, и верит ему; боится и надеется на него, как на некое спасительное существо, таинственно подчиненное еще более сильному и проницательному Егору.