Чтение онлайн

— Без обеда я вас оставил. Ладно, за ужином двойную порцию возьмите.

Выбрался в проход между стульями, но остановился, держа руки за поясом, спросил:

— Вернетесь в Усладу, за что приметесь?

Анка опять забеспокоилась:

— Отчет надо делать…

Но Ситнов перебил:

— Я о другом… Вот разгоним Филиппову шайку… Дальше как жить думаете?

— Семен говорит — артель надо сколачивать, — не совсем уверенно ответила Анка.

— Правильно он говорит… Ну, и как собираетесь хозяйничать?

Дверь хлопала все чаще. Делегаты входили и, поодиночке и группами, обступали секретаря волкома, прислушиваясь к разговору. Это смущало Анку. Она сказала хмуро:

— Откуда мне знать, как хозяйничать? Я же рыбачка, бакенщица…

— А вы учитесь, присматривайтесь. Я тоже уголь добывал, да вот приходится хлеб сеять… Организационное собрание артели проводили?

— Сначала подумать надо, с кем проводить.

— С этого и начинайте. Посоветуйтесь, прикиньте. Может, и я выберу время, приеду. Побывайте в Ключищах, посмотрите, как у них дело идет… Парамонов, — обратился Ситнов к подошедшему селькору, — примете гостей?

— Просим! — громко отозвался тот.

Людей собиралось все больше, разговор становился общим, и Анке уже неудобно было сидеть, она тоже встала, вышла к проходу. Ситнов быстро повертывался от одного к другому, говорил:

— Знакомьтесь, товарищи. Делегат из Услады — Анна Прокопьевна Воеводина. Активистка, смелый человек…

Анка пожимала протянутые отовсюду руки, как в тумане, видела чьи-то мелькавшие лица.

— Вот агитирую ее выступить, рассказать об усладовской жизни, — продолжал Ситнов, хотя перед этим ни словом не обмолвился Анке о выступлении. — Согласны, Воеводина?

— Нет, нет! — испугалась она. — Я и других-то еще не научилась слушать.

— В Усладе же выступали?

— Там — другое. Там — перед своими…

— А здесь что, чужие? — вмешался Парамонов.

Хотя Анка сейчас уже и не чувствовала себя одинокой, освоилась, все же выйти на трибуну казалось ей страшным.

— Не буду! — решительно отказалась она. — Что хотела — в Усладе высказала. Одну обедню два раза не служат. Лучше с отчетом мне помогите…

— Не дает ей покоя отчет, — рассмеялся Ситнов. — Вы так сделайте: расскажите в Усладе о нашей с вами беседе. Вот вам и отчет.

— Мне цифры нужны, — упрямо твердила Анка.

— Цифрами председатель вика вас снабдит. У него в докладе все записано. Развернет — и выберет, что нужно.

— Где же я буду искать председателя?

— Уж как-нибудь найдете. — Ситнов подумал, переступил с ноги на ногу, скрипнув сапогами. — Надеюсь, что вам представится возможность поговорить с ним… — Вдруг он взял руку Анки, пожал, сильно встряхнул, как-то по-особенному остро глянул. — Спасибо вам!

— За что?

— Сами должны знать… Ну, пора начинать, товарищи. Садитесь по местам.

Ситнов направился к сцене. Невысокая его фигура мелькала среди делегатов — то скрывалась, то опять показывалась. Он взбежал по ступенькам на возвышение, сел за столом позади всех, чуть пригнулся, и его не стало видно.

В конце этого же заседания выбирали делегатов на уездный съезд Советов, в Сарынь. После того как назвали несколько фамилий, встал и подошел к краю сцены Ситнов:

— Я предлагаю кандидатуру товарища Воеводиной…

Первой мыслью Анки было подняться и крикнуть: «Не надо! Зачем?» Но Ситнов начал подробно рассказывать о том, что она первая из усладовских девушек вступила в комсомол, борется с кулачьем, невзирая на травлю, поднятую против нее. И Анка, чтобы не видеть обращенные на нее взгляды, отвернулась к окну, смотрела на темную площадь, посредине которой горел на столбе и качался под ветром одинокий фонарь.

Когда голосовали ее кандидатуру, Анке вдруг вспомнился морозный день в Усладе, утоптанная снежная площадка перед сельсоветом, шум и злобное улюлюкание, поднявшиеся около пожарного чана, едва Чеботарев Ванюшка назвал Анкину фамилию. Как и в тот раз, у Анки сейчас закружилась голова, в ноги вступила слабость, а к груди хлынула удушливая волна, словно глотнула горького чада из угарной печки. Краем глаза Анка со страхом глянула перед собой и сквозь странную мелкую сетку и рябь увидела, как всюду, в полном молчании зала, густо поднимались руки. Откуда-то из далекого-далекого пространства послышался голос:

— Против нет?.. Единогласно!

Сосед справа слегка толкнул Анку локтем и сказал:

— Чего с глаз накрапывает? Радоваться надо… Эх, столько в вашей сестре слез налито, что и в беде и в счастье моросит.

И вот опять Анка в пути. Качаются, бегут по сторонам дороги низенькие еловые вешки под пушистыми накидками, проплывают всхолмленные зимние поля, будто пенистое взволнованное море, застывшее на крепком морозе. Теперь едет она уже не одна, а вместе с группой делегатов своей волости, на четырех парных подводах. Скрипят полозья, вразброд заливаются колокольцы, покрикивают на лошадей и всхлопывают задубевшими рукавицами подводчики. Порою кто-то из спутников схватится за песню, да тут же и оборвет на звенящей ноте, точно горсть серебра кинет на студеный воздух. И не хочешь — подумаешь, что свадебный поезд мчится степью, вея и разбрызгивая снежный вихрь.

На одной подводе с Анкой — селькор Парамонов. Его не берет холод. Тулуп с плеч сбросил — укутал Анке ноги, а сам остался в стеганом ватнике; уши малахая развязал, шарф сунул в карман. Иногда он соскакивает с возка и бежит, придерживаясь за оглоблю, взмахивая свободной рукой на лошадей. Кони всхрапывают, крепче ложатся грудью в упряжь. Разогревшись, Парамонов с полного разбега вваливается в сани, щеки у него краснее свеклы и пышут жаром. Он кричит в лицо Анке, обмотанное шерстяным платком:

— Зима, ядри ее!.. Чугун треснет на морозе!.. Ты бы размялась. Застынешь.

Анка молча отмахивается: «Ну тебя, ничего не понимаешь». Ей тепло под двумя тулупами, в валенках, в толстых варежках. Все же она с удовольствием пробежалась бы, разрумянилась на морозе: да ведь нельзя, тяжело очень. «Ничего, — думает Анка, — еще успею набегаться — какие мои годы. Сейчас дела поважнее есть».

Заночевали на полдороге, в большом, незнакомом Анке селе. Сидели все вместе за одним столом, в жарко натопленном сельсовете, пили из огромного медного самовара обжигающий, до черноты густой чай. Мужчины, обменявшись взглядами, по очереди, захватив порожнюю чашку, отлучались в угол, где были сложены вещи. Слышалось бульканье, легкое покряхтывание. И каждый возвращался к столу, вытирая губы, еще более порозовевший, веселый. Анка делала вид, что ничего не замечает. Но когда пошли по второй очереди, не удержалась: