Чтение онлайн

Генри хмурится.

— Ты уверена в этом?

— Вполне.

Он бы показал мне, если бы вёл дневник. Он показал мне дедушкины и все остальные, хотя я смогла прочитать только записи, датируемые концом 1600-х годов, прежде чем все эти «твои» и «ты» странные курсивы стали слишком запутанными. Я всегда предполагала, что мне повезёт больше с чтением средневековых текстов, когда я стану старше, но после того, как папа исчез… Как я уже сказала, прошло слишком много времени с тех пор, как я была здесь.

— Мне кажется, он не видел в этом особого смысла.

— В этом есть очень особый смысл, — говорит Генри. — Разве твой отец никогда не говорил тебе, что это одна из твоих обязанностей: вести учёт того, как меняется лес? Сколько путешественников проходит через него ежедневно, откуда и когда они прибывают, какие пороги необычайно активны…

— Хорошо, я поняла, — говорю я. — И да, я сообщаю об этих вещах совету, но папа никогда не говорил мне вести дневник.

— Может быть, он вёл один за вас обоих?

Я качаю головой.

— Нет, он бы сказал мне. Он бы заставил меня прочитать это.

Но моё сердце пронзает острый укол сомнения. Может быть, он ждал, пока я не подрасту и не продвинусь дальше в своих уроках. Или, может быть, были аспекты, которые он не хотел, чтобы я читала. Аспекты, которые он хотел сохранить в секрете.

Генри чертыхается себе под нос.

— Что? — спрашиваю я. — Что ты надеялся найти?

Он качает головой.

— Я не совсем уверен, — признается он, — но я надеялся, что дневник твоего отца содержит какой-то ключ к пониманию того, что с ним случилось. Я подумал, что, возможно, если бы я мог найти в этом какой-то смысл, я смог бы понять, что случилось с моими родителями.

— Поверь мне, я искала все мыслимые улики после того, как он исчез, но ничего не было. Ничего нет.

— Это нелогично, — говорит он. — Каждый страж с момента подписания Соглашения ведёт учет путешественников, которые пересекают их территорию. Почему бы твоему отцу этого не делать?

Может быть, потому что он ненавидел лес? Это был его маленький грязный секрет, который вообще не был большим секретом. Мама пыталась скрыть это от меня в его худшие дни, говоря, что у него просто плохое настроение, а потом водила меня в кино или по магазинам, пока папа отсиживался в кабинете с бутылкой виски.

Но был один раз, когда её не было дома, один раз, когда я сидела здесь с ним после «инцидента» в лесу, о котором он отказался мне рассказать.

— Ничто из того, что мы делаем, на самом деле ничего не значит, — сказал он между глотками, баюкая бутылку. — Неужели ты этого не понимаешь? Это одна большая, жирная шутка. Нет, нет, нет. Всё гораздо хуже. Это проклятие. Я только хотел бы вернуться в прошлое и ударить больного сукина сына, ответственного за это.

Я закрываю глаза. Когда я открываю их, мне снова шестнадцать, и сидит напротив меня не папа, а Генри.

— Я не знаю, что тебе сказать, — говорю я. — Я никогда не видела своего отца с дневником.

— Ты никогда не видела его с ним, — говорит он. — Возможно ли, что дневник видела твоя мама?

— Думаю, всё возможно.

Генри прижимает сложенные домиком пальцы к губам, размышляя.

— Возможно ли также, что он мог спрятать дневник?

— Зачем ему это делать? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Возможно, он защищал тебя от чего-то?

Я не обязана отвечать. Моё молчание говорит само за себя.

Генри наклоняется вперёд.

— Где бы он мог его спрятать?

ГЛАВА XIX

Я веду Генри на чердак. Это единственное место, которое пришло на ум, где что-то можно было бы должным образом спрятать в этом доме. Это большой чердак, но он не кажется большим из-за того, что загромождён коробками, пылью и паутиной. С потолка свисают три лампочки, но я могу дотянуться только до первой, дальше коробки преграждают нам путь. Я дёргаю за шнур, и лампочка загорается, являя нам всё, начиная от сундука, полного старых романов в мягкой обложке, которые мама клянется, что на днях отдаст на благотворительность, и, заканчивая рождественскими украшениями, которые не вешали с тех пор, как исчез папа. Ещё дальше, стоит старая мебель и картины в гигантских рамах, прикрытые тканью. Они всегда выводили меня из себя. Раньше я думала, что кому-то было бы так легко спрятаться там, в тени, прикрывшись покрывалом. Ожидая идеального момента, чтобы позволить ткани соскользнуть с их скелетообразного призрачного тела, обхватить костлявыми пальцами шнур и выключить свет.

— Как ты думаешь, где он мог его спрятать? — спрашивает Генри, опускаясь на одно колено и вытирая ладонью пыльную крышку старого видеомагнитофона.

Он морщит лицо, когда поднимает его, осматривает, а затем бесцеремонно бросает на пол рядом с собой. Пластиковый уголок откалывается и падает в щель между половицами.

— Эй, осторожнее с этим. Как моя мама должна показывать старые, постыдные домашние фильмы обо мне, если он сломан? — я делаю паузу. — Хотя в следующий раз бросай сильнее.

Но Генри не слушает. Он нашел сундук с романами в мягкой обложке, и его глаза практически вылезают из орбит, когда он смотрит на обложки с разрывающимися корсажами.

— Эти, э… э… — он прочищает горло. — То есть книги, безусловно, немного изменились с моего времени.

Я отодвигаю сундук в сторону.

— Если бы папа спрятал что-нибудь здесь… а это большое «если», то он бы не положил это рядом с входом, где мама или я могли бы это найти. Так что давай. Помоги мне прорыть туннель.

На то, чтобы добраться до второй лампочки в середине чердака, уходит больше часа. Мы вернулись на несколько десятилетий назад, и каждый раздел был представлен очень специфическими предметами: мои старые куклы Барби и духовка «Лёгкая выпечка» в коробках вместе со старыми фотоальбомами и моей первой парой походных ботинок; выпускные платья с подплечниками, которые, я не могу поверить, когда-то носила мама; Нинтендо и игрушки Атари, сидящие бок о бок; фигурки героев «Звёздных войн» из тех времён, когда папа был ребёнком.