Лес
Шрифт:
— Например?
— Ну, я могла бы сказать своей лучшей подруге, что ненавижу её, и она поймёт, что это означает, что я действительно люблю её и не знаю, что бы я без неё делала. Или моя мама может спросить меня, как дела в школе, и я могу сказать «отлично», а на самом деле иметь в виду «ужасно», и она поймёт это по моему тону и обнимет меня или спросит, что случилось. Разве люди в ваше время не делают этого?
— Я полагаю, что да, иногда. Хотя, должен сказать, я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь называл меня… как это было слово?
— Капризный ребёнок.
— Ах да, как ребёнок.
— Что ж, привыкай к этому, Брайтонш… Генри. Это единственный способ выжить здесь.
Не то чтобы ему нужно было долго выживать. И вообще, зачем я ему это рассказываю? Он просто собирается просмотреть семейные архивы, выяснить всё, что ему нужно знать, а затем он вернется в своё время, прежде чем поймёт, что его ударило.
Максимум один или два дня.
Прямо перед сном я показываю ему, где находится ванная, и объясняю, как работает туалет, что, поверьте мне, я никогда не хотела бы делать снова. Я протягиваю ему свои самые мешковатые спортивные штаны и футболку штата Огайо, которая мне немного велика, но, вероятно, подойдет ему как вторая кожа. Пока Генри переодевается, я спускаюсь в гараж и достаю свой старый спальный мешок из хранилища, стараясь не производить слишком много шума — мама в последнее время плохо спит, и её легко разбудить. Спальный мешок пыльный и пахнет спреем от насекомых, смешанным с нафталином, но это сработает. Я уже всё приготовила, вытирая пыль влажной тряпкой, когда Генри на цыпочках возвращается в мою комнату, застегивая молнию на брюках.
Узкий, свободный. Узкий, свободный.
— Чудесно, — говорит он приглушенным шепотом.
— Эм, да. Я полагаю.
Он опускает шнурок и начинает осматривать свою рубашку, которая до смешного обтягивает и демонстрирует всё. Единый. Хребет. Из. Мышц.
Мои щеки пылают, и вместо этого я смотрю в пространство над его плечом.
— Я очень скучаю по длинным рукавам, — говорит он. — Скажи мне, разве ты не умираешь в такой лёгкой ткани?
— Ну, у нас есть такая маленькая штука, называемая печью, на зиму, которая согревает дом, — говорю я, — но в это время года она тебе на самом деле не нужна. Если ночью становится холодно, ты просто набрасываешь ещё одно одеяло, а если днём становится холодно, ты надеваешь свитер. У свитера рукава длиннее, — добавляю я, видя замешательство в его глазах.
— Очаровательно.
Если бы это сказал кто-нибудь другой, я бы подумала, что это сарказм. Но в его голосе слышится удивление, и я знаю, что он действительно очарован.
Я указываю на спальный мешок.
— Я устроила кровать на полу. Я могу взять это, если ты хочешь настоящую кровать, так как ты гость и всё такое.
Что я могу сказать? Моя мать правильно воспитала меня.
Он склоняет голову.
— Я не могу пойти на это. Я посплю на полу.
Я собираюсь сказать, одевайся и забирайся в постель, но, когда я отворачиваюсь, я кое-что понимаю.
Я поворачиваюсь назад.
— Это потому, что я девушка?
— Конечно.
Ладно, просто чтобы внести ясность.
— А ты парень?
Он ухмыляется.
— Я уверен в этом.
— Хорошо, так вот в чём дело. В моё время женщины равны мужчинам, а это значит, что я могу спать на полу так же, как и ты. Я бы, наверное, также сделала это лучше, — говорю я, поддразнивая его.
— Как, скажи на милость, ты бы «сделала это лучше»?
— Я бы… поспала подольше. И глубже.
— А.
— Вот что я тебе скажу, — говорю я, хватая свой рюкзак из угла комнаты и роясь в переднем кармане в поисках оставшихся денег из торгового автомата. Я вытаскиваю четвертак. — Сыграем. Победитель получает кровать. Орёл или решка?
Он скрещивает руки на груди.
— Орёл.
Я подбрасываю монету в воздух. Она закручивается спиралью кувыркаясь, приземляется мне на ладонь и…
— Орёл.
Так я внесла свою лепту в защиту женщин, сделав всё справедливым и равным.
— Кровать в твоём распоряжении.
Я начинаю двигаться к спальному мешку, но чувствую давление на тыльную сторону коленей, и мои ноги вылетают из-под меня. Моя голова откидывается назад, и моя шея прижимается к руке Генри.
— Что ты делаешь? — шиплю я.
— Несу тебя, — он пересекает маленькую комнату в полтора шага и бросает меня на кровать. — Я ценю ваш характер, мадам, но моя совесть не позволяет мне позволить вам спать на полу. Я понимаю, что в ваше время всё делается по-другому, но, пожалуйста, потешьте меня.
— Но я…
— И помни, — говорит он, глядя на меня сверху вниз, — я твой гость, и ты бы не хотела, чтобы я чувствовал себя неловко. Правильно?
— Я, эм, да.
Я не могу перестать смотреть ему в глаза. Сейчас они ярче, чем тогда, когда я впервые заметила их, когда он был в тени полога леса. Зелёные, как трава в пасхальной корзинке. Как неоново-зелёный мелок, который каждый ребёнок сводит к нулю, потому что он заставляет ласты Ариэль или гоночную машину Дейтона выскакивать со страницы.
— Я полагаю.
— Хорошо. Я рад видеть, что не всё изменилось за последние два столетия.
Он отстраняется от меня, и я прихожу в себя. Это то, через что проходит Мередит каждый раз, когда она рядом с парнем, который ей нравится? Не то чтобы мне нравился Генри, но он первый парень, который когда-либо ночевал в моей комнате. Ладно, он первый парень, который когда-либо вообще был в моей комнате.
Я ненавижу это. Это заставляет язык прилипать к небу, а разум становится совершенно пустым. Это отнимает каждую унцию контроля, а мне никогда не нравилось быть неуправляемой. Это может убить при моей работе, так что, что бы это ни было, что заставляет меня замечать цвет глаз Генри и его акцент, заставляет мой желудок слегка переворачиваться, когда он говорит, и заставляет меня забыть, что я даже не знаю, могу ли я доверять ему, это должно прекратиться.
Сейчас.
Генри скользит в спальный мешок, и я выключаю лампу на прикроватном столике, чтобы больше не смотреть на него. Жаль, что сейчас почти полная луна, и серебристый свет проникает сквозь мои тонкие занавески, скользит по его коже и делает его скулы ещё более острыми, углубляя тени под ними.
Я отворачиваюсь и вместо этого смотрю на дверь.
— Спокойной ночи, Винтер, — говорит он, его голос мягкий и тёплый, как свет свечи. — И спасибо тебе.
Один уголок моего рта приподнимается в улыбке.